— Мы слишком долго были миролюбивыми, — сказал Элькор. — Несколько сотен пограничных патрулей вполне хватало, чтобы сдерживать варваров. Сейчас было бы лучше для нас вовсе не знать Дикой Стены, чтобы любой в Медалоне умел сражаться.

— Неясная логика, — сморщился Норлак.

Теора уже меньше тянуло назад. Управителям надлежало с детства расти в обстановке бесконечной войны.

Хотя, признался он себе, его случаи был особым. Злая сила наводнения, прорывающего дамбу; поле, внезапно превратившееся в кратер вулкана; оползень, разносящий в щепки деревню — все это ничем не напоминало разум, нацеленный на чью-то смерть. Он пытался укрепить свою решимость воспоминаниями об охотничьих экспедициях. Оказаться лицом к лицу со зверем, имея не больше оружия, чем простое копье или топор, было тогда опасной игрой. Однако не вспоминалось ничего, кроме тягостной погони, чрезмерного напряжения мышц, свистящего в ушах холодного ветра, с треском раздвигаемых кустов, и удары кнута в полете над бесконечной равниной. Он очень надеялся, что не испугается грядущей битвы.

Для его дурных предчувствий не нашлось бы слов в языке людей. Человек несет в себе половину пола своей расы, у Теора была лишь одна треть. Он, без сомнения, был личностью, обладал индивидуальностью, и вполне осознавал себя, но и то, и другое — в меньшей степени, чем типичный Гомо сапиенс. Его не особенно пугала возможная рана. Он был больше обеспокоен ощущением неправильности того, что происходит, и того, что может произойти. Это потрясло его на чисто биологическом уровне.

Очередная рабочая смена грянула песню. Она взмыла вверх, смешавшись с запахом горячего пота и гулом шагов на палубе.

— А вдруг мы будем побеждены, — пробормотал Норпак.

— Даже и думать об этом не желаю, — ответил Элькор.

Норлак беспокоился о своих подчиненных.

— Но есть ведь и другие земли. Мы могли бы уйти…

— С позором поражения? Ты думал, сколько раз по шестьдесят четыре года понадобилось нашим предкам, чтобы подчинить эту страну? Мы могли деградировать до еще одного племени варваров, — нет, даже хуже, потому что мы утратили многое из того, что известно варварам. — Увенчанная гребнем голова Элькора вздернулась вверх. — Нет, лучше умереть!

Теор отошел в сторону. Его полуотец был, несомненно, прав, и его напоминание о подобном выборе было излишним. Пока он опускался по настилу на главную палубу и пробирался через толпу незанятых в смене членов команды, он вынул из поясной сумки струнный инструмент и настроил его. Мелодия отставала и забегала вперед, вторя песне, доносившейся из гребной ямы. Она пела о детстве и была сентиментальной балладой, типичной для Ниарра.

На передней палубе не было никого, кроме впередсмотрящего. Теор не обратил на него внимания, прошел к фигуре, украшавшей нос корабля, и прислонился к ее вычурным изгибам. Небольшая арфа трепетала в его пальцах.

— ТЕОР!

Он уронил инструмент. Арфа разбилась о палубу.

— Теор, это Марк. Ты здесь?

Он схватился за медальон.

— Да, о, да!

Его пульс неистовствовал, пока он ждал ответа.

— У тебя все в порядке?

— Насколько это возможно. — Ему удалось вернуть себе душевное равновесие, и он заговорил даже более спокойно, чем сам от себя ожидал. — А у тебя?

Через несколько секунд:

— Что-то вроде твоего.

Фрэзер довольно мрачно рассмеялся.

— Что с тобой произошло, собрат по разуму? Ты не ответил мне в Идеи Йоте.

— Мне безумно жаль, что так вышло. Но в то время я был слишком занят попытками остаться в живых. Что случилось, когда я не ответил?

— Улунт-Хазулы презрели мои предложения и отбыли.