Вот и приходилось любезно улыбаться "гостям", приносящим с собой "соломку". На кухне устойчиво держался запах нашатырного спирта и ацетона. Сколько тут перебывало "щипачей", "гонял", "ломщиков" и картежников невозможно сосчитать!

Поначалу я пытался, оставшись с Ириной наедине, уговорить ее "спрыгнуть" с иглы, но вскоре понял тщетность своих усилий. Да и какие я имею права на нее: мы скорее компаньоны, чем любовники.

Раздражаясь, я все чаще прикладывался к рюмке, купил гитару и, научившись брать два-три аккорда, смастерил песенку, которая понравилась Ирине, а Бритва от нее и вовсе балдел:

Ты приходишь и хочешь любви,

Сон чужой голубеет в крови.

И мираж, и падение вниз

На игле этот вечный стриптиз.

Ты приходишь и хочешь меня,

Но в душе кандалами звеня,

Отчего же ты плачешь, зачем?

Мы никто, но и были ничем...

Меня мучительно тянуло к Ире, но строить какие бы то ни было планы, живя с наркоманкой,- это, согласитесь, дело дохлое. Забегающие "на огонек" блатные постепенно освоились с моим постоянным присутствием. Я уже не "блажил" - крутиться приходилось среди отпетой публики.

Наше "рабочее время" проходило в треугольнике, вершинами которого служили три "Березки"- две на Ферсмана и одна на Ленинском проспекте, где рядом располагался универмаг "Москва", облюбованный "ломщиками"

Притягательность универмага для криминальных элементов знали и в милиции. Специальные сотрудники чуть ли не ежедневно задерживали аферистов. Но "ломая" деньги при расчетах со спекулянтами, жулик практически ничем не рисковал. Понемногу я присматривался к их работе. Главная трудность состояла в том, чтобы найти "лоха", остальное было делом техники.

Здесь ко мне подкатился Степа Очкарик - небольшого роста, тугой, как футбольный мяч, круглолицый обаятельный армянин. Степа пользовался всеобщим уважением: сам не просрочив ни разу карточного долга, он не спускал неуплаты никому, невзирая на лица. Накануне они с Крахом ездили получить долг в один из воровских притонов, к братьям Бугаям - угрюмым здоровякам-штангистам, известным "беспредельщикам". Почуяв в противнике за карточным столом слабинку, они начинали из него веревки вить, доходило до того, что они вводили новые правила в старые игры.

...Кровати в большой комнате "малины" бы ли заняты парочками неопределенного возраста Изжеванные, с серыми лицами, они беспрестанно подстегивали себя "бормотухой". Пили вчерную - повсюду громоздились темно-зеленые "ноль-восемь".

Бугаи задержали на два дня уплату проигрыша Краху, причем третья часть суммы причиталась Очкарику. Один из дружков недорого продал адрес Бугаев и даже начертил план квартиры. Крах с Очкариком прошли в заднюю комнату, где небритый и опухший Бугай-старший, оттеснив к стене могучим задом почесывавшего шерстяную грудь младшего брата, ради развлечения резался в "терц" с Клячей, облаченным в новые белые джинсы, странно контрастировавшие с общим запустением и грязью.

Младший Бугай вскочил с кровати, как подброшенный пружиной. И не подумаешь, что в этой туше больше центнера:

- А, пришли? Сейчас будем убивать! - Ты сначала деньги верни, а потом убивай,- в словах Очкарика самый строгий ревнитель блатных порядков не усмотрел бы ничего, провоцирующего конфликт. Завидное хладнокровие Степы позволило избежать мордобоя: драка, затеянная после предложения уплатить карточный долг, окончательно бы сгубила репутацию братьев в блатном мире. И хотя деньги так и не удалось получить, Степа марку выдержал.

Очкарик, в отличие от профессионального картежника Краха, вращался в самых различных блатных сферах, работая, так сказать, "многостаночником".

- Снимешь "лоха", подведешь ко мне.