– Ну нет, я не думаю, что мы напрасно потеряли время, – сказал Лопес. – Всякая разведка имеет цену, как сказал бы какой‑нибудь знаменитый стратег. Я по крайней мере убедился, что «Маджента стар» занимается темными делами. Разумеется, ничего ужасного, никто, конечно, не везет на корме горилл, скорее всего, контрабандный груз, слишком заметный, или что‑то в этом роде.

– Возможно, но нас это не касается, – сказал Лусио. – У нас здесь все в порядке.

– Видимо, да.

– Почему «видимо»? И так все ясно.

– Лопес прав, когда сомневается в чрезмерной ясности, – сказал Рауль. – Как однажды выразился бенгальский поэт из Шантиникетана [76] «Ничто так не ослепляет, как чрезмерная ясность».

– Ну, это слова поэта.

– Поэтому я и цитирую и даже из скромности приписываю поэту, который никогда их не произносил. Но я полностью разделяю сомнения Лопеса, тем более, что его поддерживает и наш друг Медрано. Если на корме что‑то не в порядке, рано или поздно это распространится и на нос. Будь это тиф 224 или тонны марихуаны; отсюда до Японии долгий путь морем, а под килем немало хищных рыб.

– Брр… не нагоняй на меня страху! – сказала Паула. – Посмотрите на Нору, она, бедняжка, по‑настоящему испугалась.

– Вы, наверное, шутите, – сказала Нора, бросая удивленный взгляд на Лусио. – А ты мне говорил…

– По‑твоему, я должен был сказать тебе, что по пароходу разгуливает Дракула? – вспылил Лусио. – Здесь все ужасно преувеличивают, это неплохо как развлечение, но нечего людей зря запугивать.

– Что касается меня, – сказал Лопес, – я говорю вполне серьезно и не собираюсь сидеть сложа руки.

Паула насмешливо захлопала в ладоши,

– Ямайка Джон в одиночку! Меньшего от вас я и не ожидала, но такой героизм…

– Не дурите, – напрямик сказал Лопес – И дайте мне сигарету, мои кончились.

Рауль едва сдержал жест восхищения. Вот это парень. Дело должно принять интересный оборот. Он стал наблюдать, как Лусио старается вновь завоевать утерянные позиции и как Нора, эта ласковая и невинная овечка, лишает его удовольствия доказать свою правоту. Для Лусио все было ясно: там тиф. Капитан болен, корма заражена, значит, надо соблюдать элементарную осторожность. «Это рок, – думал Рауль, – пацифистам, беднягам, приходится проводить всю жизнь на войне. А Лусио в первом же порту обязательно купит себе пулемет».

Паула как будто бы немного смягчилась, она слушала доводы Лусио с сочувственным выражением, цену которому Рауль знал слишком хорошо.

– Наконец‑то я встретила здравомыслящего человека, после того как целый день провела среди заговорщиков, последних могикан, петербургских динамитчиков. Как приятно видеть человека с твердыми убеждениями, не поддавшегося на уловки демагогов.

Лусио, не совсем уверенный в том, что его хвалят, продолжал настаивать на своем. Если что‑то и надо предпринять, так это направить коллективное письмо, которое подпишут все (разумеется, кто пожелает) и в котором до сведения капитана будет доведено, что пассажиры «Малькольма» понимают и правильно оценивают необычную обстановку, создавшуюся на пароходе. В крайнем случае можно намекнуть, что беседы между офицерами и пассажирами не всегда были вполне откровенными…

– Ну‑ну‑ну, – зевая, пробормотал Рауль. – Если у них на борту действительно был тиф, когда мы садились в Буэнос‑Айресе, они вели себя как последние сволочи.

Нора, не привыкшая к сильным выражениям, смущенно заморгала.