– Я так и думал, – сказал Лусио, – вы не совсем правильно меня поняли. У меня, ясное дело, на этот счет самые либеральные взгляды. Я не атеист, но и нисколько не религиозен, разумеется. Я много читал и считаю, что церковь – зло для человечества. Вы можете себе представить, в век искусственных спутников в Риме сидит папа?

– Ну он‑то, во всяком случае, не искусственный, – сказала Паула, – а это что‑нибудь да значит.

– Я имел в виду… Я всегда спорю с Норой об этом, и в конце концов я ей докажу. Она уже согласилась со мной во многом… – Он запнулся от неприятной догадки, что Паула читает его мысли. Но все же было выгодней пооткровенничать, никто не знает, как поведет себя такая свободомыслящая девушка. – Если вы обещаете никому ничего не говорить, я открою вам один интимный секрет.

– Я его знаю, – сказала Паула, удивляясь своей уверенности. – У вас нет свидетельства о браке.

– Кто вам сказал? Да никто же…

– Вы сами. Молодые социалисты всегда начинают с того, что убеждают католичек, а кончают тем, что сдаются перед их доводами. Не беспокойтесь, я буду молчать. И знаете, женитесь на этой девушке.

– Да, конечно. Но я уже вырос из того возраста, когда слушают советы.

– Какое там выросли, – вызывающе сказала Паула. – Вы просто симпатичный мальчишка, и больше ничего.

Лусио приблизился, немного уязвленный и в то же время довольный… Раз она сама давала ему повод для панибратства, сама бросала вызов, он покажет ей, как корчить из себя интеллектуалку.

– Поскольку здесь очень темно, – заметила Паула, – иногда не знаешь, куда девать руки. Так я вам советую засунуть их в карманы.

– Ну ладно, глупышка, – сказал Лусио, обнимая ее за талию. – Согрей меня, а то я немножко озяб.

– А это уже в стиле американских романов. Так вы завоевали вашу жену?

– Нет, не так, – сказал Лусио, пытаясь поцеловать ее. – Вот так, так. Ну не дури, не понимаешь, что ли…

Паула увернулась от объятий и спрыгнула с канатов.

– Бедная девочка, – сказала она, направляясь к трапу. – Бедняжка, мне становится по‑настоящему ее жалко.

Лусио следовал за ней разъяренный, только теперь он заметил, что рядом в свете звезд кружил дон Гало, странный ипогриф, в котором зловеще слились контуры шофера, кресла и самого дона Гало. Паула вздохнула.

– Я знаю, что мне предстоит, – сказала она. – Буду свидетельницей па вашей свадьбе и даже подарю вам вазу для цветов. Я видела подходящую на распродаже в «Дос мундос»…

– Вы рассердились? – спросил Лусио, поспешно переходя на «вы». – Будемте друзьями, Паула… А?

– Иными словами, я никому ничего не должна говорить? Так?

– Наплевать мне на то, что вы скажете. Говоря начистоту, ведь вас больше заботит, что подумает Рауль.

– Рауль? А ну давайте, попробуйте. Если я ничего не скажу Норе, то только потому, что мне так хочется, а вовсе не из боязни. Идите, глотайте свой тодди [77], – добавила она с внезапным раздражением. – Привет Хуану Б. Хусто.

Е

Чудесно, что содержание чернильницы может превратиться в мир как волю и представление или что трение кожного сосочка о пересохший натянутый цилиндр кишки создает в пространстве первый полигон для молниеносного движения, точно так же чудесно и размышление – эти тайные чернила и тонкий ноготь, ударяющий по тугому пергаменту ночи, – оно в конце концов проникает и вникает в самую сущность туманной материи, окружающей пустоту жаждущими краями.