Внезапно кто-то распахнул пассажирскую дверцу. Мэгги приподняла тяжелую голову. От слабости она даже не смогла удивиться. У машины в тусклом свете луны стоял Джонни.

– Джонни? – не веря своим глазам, пробормотала она.

– Мэгги! – Джонни завел двигатель кадиллака, включил лампочку, освещая лицо Мэгги и ее скорчившееся на переднем сиденье тело. – Держись, крошка, нужно отвезти тебя в больницу.

Волосы у Джонни были растрепаны. Блейзер он давно снял, рубашка вылезла из-под ремня, развязанный галстук болтался.

– Почему в раю так больно? – прошептала Мэгги. Больше всего на свете ей хотелось сейчас его обнять, но она не могла пошевелиться.

– Мэгги. Это не рай, крошка. Ну же, Мэгги! Ты должна держаться, должна быть со мной. – Джонни говорил отрывисто, бессвязно, не сводя с Мэгги глаз. Он не знал, дотянет ли она до больницы. Нужно остановить кровь. Кожа у нее была бледная, совсем белая, тело словно лишилось костей. Пожалуй, это чудо, что она вообще в сознании. «Бель-Эр», фырча мотором, ждал, готовый доставить Мэгги, куда Джонни будет угодно, вот только времени у них больше не было.

Он не знал, получится ли у него. Но прежде он уже это делал. Он сдвинул Мэгги так, чтобы она лежала на спине, а сам опустился рядом с ней на колени, с трудом уместившись в пространстве между передним сиденьем и приборной доской, и прижал обе ладони к ране у нее на плече, вспоминая чувство, с которым собирал всю энергию, отчего все его тело словно наполнялось горячим, ослепительно-белым светом. Теперь он совершенно ясно все это помнил. Последние пятьдесят три года, каждый миг этих лет, раз и навсегда впечатались в его память, подобно тюремной татуировке.

Он ехал в багажнике битком набитого пикапа, со всех сторон окруженный инструментами и оборудованием. Он знал, что зря оставил Мэгги одну, и чем дальше уезжал от нее, тем сильнее становилось сокрушительное чувство неправильности происходящего. Они почти добрались до дома его сестры, когда что-то вдруг дернуло его, выдрало из физического окружения, словно его привязали к якорю и бросили в бесплотное море. И воспоминания о том, что он пережил, просочились в его память, словно вездесущая морская вода.

Он вдруг остро ощутил все, что с ним было. Вспомнил одиночество, томившее его на протяжении последних пятидесяти трех лет. Вспомнил отчаяние, тревогу, что снедала его день за днем… а еще вспомнил надежду. За годы в чистилище он не постарел, зато вырос и изменился. Он открыл в самом себе силу, внутренний дар. Обрел стойкость, терпение, научился четко мыслить. Он все это вспомнил. А еще вспомнил свою любовь к Мэгги.

Он словно вновь увидел то время, которое они провели в чистилище. Он наблюдал за тем, как росло их чувство, вспомнил изумление и восторг, которые подарила ему дружба с Мэгги, вспомнил, как его мучило стремление жить с ней бок о бок, делить с ней жизнь.

А потом он словно отвернулся от чистилища, взглянул на последние мгновения своей прежней жизни и увидел, как лежит рядом с Роджером Карлтоном и как ему спокойно от мысли о том, что он спас брата. Они с Мэгги сумели спасти жизнь Билли. И тогда ему вспомнились пророческие слова Диккенса. «То, что я делаю сегодня, неизмеримо лучше всего, что я когда-либо делал»[14].

Он видел, как Мэгги, в пропитавшемся кровью платье, спускалась по лестнице, превозмогая боль, как она не позволяла себе отвлечься ни на что, кроме следующего шага. Она хотела лишь дойти до него. В тот самый миг он отчетливо понял, какой сделает выбор, а еще понял, что он будет для него значить. Рай или чистилище?

Он видел, как Мэгги пошатнулась, коснувшись ногой нижней ступеньки лестницы. Она выкрикнула его имя, а потом пропала. Она просто исчезла.