– Мы успели потанцевать всего под две песни, пока тебе не задали жару. – Джонни улыбнулся, проговорив это «жару». – Хочешь еще?

Мэгги скользнула в его объятия, словно никогда и не отрывалась от него, а он в тот же миг раскрутил ее в танце и снова притянул к себе, крепко прижал. Мэгги перевела дыхание. Песня была страстной, порывистой, и Мэгги, прикрыв глаза, просто двигалась вместе с Джонни. Здесь они оба были свободны от приличий, которые надо было соблюдать при выпускниках, заполнивших школьный спортзал, и потому ни он, ни она не желали держаться на пристойном расстоянии друг от друга. И все же они не могли просто обниматься под звуки музыки и потому танцевали, скользя по утоптанному песку пляжа, в свете фар машины, словно отгораживавшем их от всей Вселенной.

Одна мелодия сменялась другой. От стеклянной глади воды эхом отражались звуки песен – «В ночной тишине»[7], «Я в восторге от тебя»[8], «Звездная пыль»[9], «Мона Лиза»[10]. Мэгги была признательна меланхоличному радиоведущему, который ставил одну за другой песни о любви, грустные баллады, слова которых говорили за них с Джонни то, чего они сами еще не могли сказать.

– Эта песня посвящается всем юным влюбленным, где бы вы ни были… Ее исполняли многие музыканты, но мне больше всего нравится, как ее спел Фрэнк. Итак, сейчас для вас прозвучит песня «Когда и где»[11].

Первые такты песни, которую Мэгги никогда прежде не слышала, в одно мгновение взволновали и сблизили их.

Кажется, мы уже прежде стояли так и говорили,

Мы так же смотрели друг другу в глаза,

И ты была точно так же одета,

И улыбалась мне той же улыбкой,

Но я не могу припомнить когда.

То, что происходит с нами впервые,

Словно бы происходит не в первый раз,

И кажется, мы уже прежде встречались,

И прежде смеялись,

И прежде любили,

Но кто знает где и когда.

Мэгги подняла голову и взглянула на Джонни. Он не отрывал от нее глаз, а ноги продолжали двигаться в такт ее телу, и ее юбки обвивались вокруг него в танце. Он крепко держал ее за талию, она прижимала ладонь к его груди, они смотрели друг другу в глаза. Издалека донеслись последние ноты песни, и Джонни, нагнувшись над ней, отклонил ее так далеко назад, что волосы Мэгги коснулись песка, а потом снова поднял ее и прижал к себе.

Фары машины мигнули и погасли. В голове у Мэгги по-прежнему звучали последние волнующие такты песни, но музыка смолкла. Джонни чуть отступил назад и взял ее ладони в свои. Фары машины больше не светили, но Мэгги по-прежнему различала во тьме контур его лица. В его глазах застыло загадочное выражение, словно он вел какую-то непонятную борьбу с самим собой. Мэгги смотрела на него, не желая отойти и боясь приблизиться. Быть может, еще слишком рано. Быть может, это все, что выпало на их долю.

А потом он шагнул прямо к ней, склонился к ее губам. Его дыхание коснулось ее лица, и в нем, как и в ее собственном дыхании, было предчувствие и желание. Он выпустил ее пальцы, скользнул ладонями по гладкой коже ее рук вверх к плечам, обхватил ее лицо. Чуть приподнял ее подбородок и почти коснулся губами ее губ, оставляя пространство, в котором мог уместиться лишь краткий шепот:

– Мэгги?

Ее имя было вопросом, и она тут же прошептала ответ:

– Джонни.

И тогда шепот исчез, а вместо него зазвенело в ушах, и она услышала биение сердца в груди. Он целовал ее как безумный. Он выпустил ее лицо, обхватил ее руками за талию, оторвал от земли, впился ртом в ее губы, и их поцелуй был так же совершенен, как тишина вокруг.