– Ты слышала про блондина-койота, который попал в капкан? – Джонни явно все схватывал на лету, пусть даже шутки насчет блондинок и не были в ходу в пятидесятые годы.

– Нет, никогда не слышала, – улыбаясь, ответила Мэгги.

– Ну так вот, он отгрыз себе три лапы, но из капкана так и не выбрался.

Смех Мэгги разлетелся над водой, и вот они уже принялись перекидываться шутками, словно жонглеры, и совершенно забыли серьезный разговор, который вели всего несколько минут назад. Они провели целый час, подшучивая друг над другом, забрасывая друг друга дурацкими вопросами и историями, которые помогали сблизиться. Мэгги узнавала того Джонни, которого прежде знала и которого полюбила, но в то же время наслаждалась обществом Джонни, которого еще не тяготили, не угнетали долгие годы, проведенные взаперти в чистилище. Она больше не говорила о том, почему явилась на выпускной, или о том, почему ей некуда пойти. Она жила настоящим, жила рядом с Джонни, решив, что вернется обратно домой, когда ей захочется. И конечно, где-то на заднем плане ее сознания маячила смутная мысль: а что, если она сумеет остаться?

– Ну ладно, а вот вопрос, который все обязательно задают… Какой у тебя любимый цвет? – проговорила Мэгги.

– Розовый, – не задумываясь, с серьезным видом ответил Джонни.

– Серьезно?

Раньше Мэгги уже задавала ему этот вопрос… или позже? Она покачала головой. Мысли путались. В чистилище он сказал ей, что его любимый цвет – белый. Что белый – цвет безопасности.

– Ну да. Ты просто подумай. Все розовое обычно мягкое, красивое, вкусное. – Голос Джонни звучал хрипло, слова он выговаривал очень медленно.

Она понимала, что он с ней заигрывает, что он наверняка уже говорил те же самые слова прежде, но ей было все равно. От его слов у нее внутри разлился жар, и на мгновение ей ужасно захотелось быть девчонкой из тех, что берут все, что хотят, и плюют на последствия. Но она не была такой. Жизнь научила ее, что последствия бывают болезненными, уродливыми и редко когда стоят удовольствия, за которым неминуемо следуют.

– Твоя очередь.

– М-м? А, да. Желтый, – ответила она. – Желтый – цвет счастья.

– Если смешать желтый с розовым, получится персиковый… Персики мягкие, красивые, вкусные, а еще они дарят счастье.

– Прекрасно. Значит, мы созданы друг для друга. – Она вздохнула, захлопала ресницами.

Джонни опять рассмеялся. Наступила его очередь задавать вопросы. Он спросил, какой у нее любимый фильм. Он только что посмотрел «Головокружение» Хичкока, и ему фильм понравился. Мэгги не знала, что сказать, и потому назвала «Бунтаря без причины».

Джонни застонал.

– Все девушки говорят одно и то же. Ну разве Джеймс Дин такой уж красавец?

– Мне кажется, он чем-то напоминает тебя, – широко улыбнулась Мэгги.

– Ну что ж, в таком случае он неотразим.

– Пожалуй, – хихикнула Мэгги.

– Любимая песня?

Джонни нравилось слишком много песен, так что он не мог выбрать. Мэгги попыталась припомнить что-нибудь из пятидесятых и назвала «Дым застилает глаза»[6].

Джонни помотал головой:

– Я ее не знаю. Забавное название. Напой мне, может, я вспомню.

– Она не новая, но, кажется, лучшей песни о любви я не слышала. – И Мэгги смущенно поморщилась.

Она не знала, когда на самом деле вышла эта песня. Не надо было говорить, что она не новая. Она попыталась сменить тему:

– Я не могу тебе напеть, потому что у меня ни слуха, ни голоса нет. Я танцую, но не пою.

Джонни посмотрел на нее с заговорщицким видом, а потом взбежал вверх по склону холма к машине.