Тоби хмыкнул.

— Туч нет?

Вашингтон кивнул.

— Нам нужна темная ночь. А сейчас луна. Слишком светло. Райт, согласен?

Тоби кивнул.

— Он будет счастлив выполнить это, — он улыбнулся Смолевке. — Джими отвезет тебя в Оксфорд.

Она станет беглянкой, её увезут из этой гавани из-за печати, которую она носит у себя на шее. Она не могла избежать этого, её жизнь была неразрывно связана с этим золотым кусочком, и она думала, сколько ещё ей придётся бегать от своих врагов. Они пришли за ней в Лазен, они придут за ней на север, и размышляла, настанет ли вообще спокойствие, пока на шее у неё висит широкий топор Святого Матфея.

В сумерках они сидели с Тоби, держась за руки, пока солнце тонуло в ослепительном свете над заливными лугами, трогая петлявшую по Лазену реку алым цветом. На небе не было ни облачка. Он улыбнулся ей.

— Сегодня ты не уедешь.

— Я вообще не хочу уезжать.

В деревне труба возвестила о смене караула. Вскоре, Смолевка знала, они увидят на лугах патрули, новую стражу, идущую к постам, окружавших замок. Завтра ночью, если будет темно, ей вместе с Джеймсом Райтом придётся тайно пробежать мимо этих патрулей. Она положила голову на плечо Тоби.

— Я не хочу уезжать.

Он погладил её по щеке.

— Я тоже не хочу, чтобы ты уезжала.

Над рекой громко кричали грачи. Она посмотрела на их неровный полет.

— Возможно, нам не следовало никогда встречаться.

Тоби засмеялся. На лице пролегли глубокие морщины, в глазах сквозила усталость. Он теперь мало спал.

— Ты желаешь этого?

Она замолчала. Щекой потерлась о кожаный камзол.

— Возможно, мы не должны быть вместе.

Он отодвинул её от себя, повернул к себе, чтобы она посмотрела на него. Он улыбнулся.

— До конца этого года мы поженимся.

Она снова наклонилась к нему и почувствовала себя несчастной. Река жизни набирала скорость, она чувствовала, как она отрывает её от Тоби и несёт в новую, мрачную темноту, и ей было страшно.

— Не отпускай меня.

Правой рукой она схватила золотую печать, схватила, как будто хотела сокрушить её и освободиться от её рабства. С последней торжественной вспышкой красного света солнце скрылось на западе.

— «» — «» — «»—

— «Облако и мрак окрест Его; правда и суд — основание престола Его. Пред Ним идет огонь и вокруг опаляет врагов Его».

Голоса молодых людей, поющих псалмы, были отчетливо слышны в сумерках. Проповедник, Преданный-До-Смерти Херви стоял на мельничном помосте для загрузки тележек и махал руками над войском в поле.

— Громче! Пусть враг услышит вас! Громче!

Голоса усилились. Мужчины ухмылялись. Они были счастливы, объединенные метрическим биением псалмов, уверенные, что Господь с ними.

Эбенизер Слайт стоял там, где огромное водяное колесо мельницы с влажными, облепленными водорослями лопастями лязгало и капало, и вслушивался в гул. Гул поднимал его, возвышал его, давал ему понять, что Господь действительно на стороне Парламента. Ему нравилось быть в армии, нравился запах кожи и лошадей, вид сильных мужчин. Его боялись, как боялись любого человека, работающего в Парламенте, и ни одни человек не дразнил его из-за сморщенной, искривленной ноги.

Он похромал в дом мельника, псалмы все ещё звучали в его голове, наполняя его славой и праведностью. Девчонка, жалкая нищенка, которую он подобрал в лесу, улыбнулась ему.

— Убирайся! — он бросил сердитый взгляд. Она нужна была ему ночью, но в другое время суток его раздражали её раболепные желания угодить ему. Конечно, это был его грех, но Преданный-До-Смерти уверил его, что некоторые несут такую тяжелую ношу обязательств перед Богом, что небеса дают им определённые привилегии, разве Давид не имел Вирсавию? Через несколько дней он прогонит её, потому что скоро осада будет закончена.