— Нет!

Преданный-До-Смерти отшагнул от неё, уставив на неё палец.

— Ведьма!

«Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли» закричала она демонстративно, но Преданный-До-Смерти шагнул к ней и дал ей пощечину, одну, другую, третью.

— Богохульничаешь? — прорычал Преданный-До-Смерти.

Весь зал поднялся, недовольный её действиями и аплодируя Преданному-До-Смерти. Лицо Смолевки горело. Шум, поднявшийся за её спиной, становился угрожающим, и Калеб Хигбед боялся, что этот благопристойный законный процесс выйдет из-под его контроля, поэтому он постучал по столу.

— Тишина в зале! Тишина в зале! — он подождал, пока уляжется волнение и улыбнулся. — Думаю, мы услышали достаточно. Да? — судьи закивали. Калеб Хигбед сложил бумаги, лежащие перед ним. — Приближается час обеда и, полагаю, что мы уже проголодались, — он добродушно хихикнул. — Нам нужно поблагодарить преподобного Преданного-До-Смерти и, конечно же, преподобного Паллея, — два священника слегка поклонились. Калеб Хигбед взглянул на Смолевку. — Интересное утро. Мы представим наши данные, наше заключение Большому Жюри, а они будут решать, предстанешь ли ты перед судом, — он улыбнулся ей и кивнул солдатам. — Можете увести её, и благодарю вас за помощь!

Её отвели в зловонную каморку, втолкнули, дверь лязгнула, оставив её в неизменной зимней ночи. Она села на солому, почти довольная, что, наконец, её оставили в покое и начала тереть грудь мешковиной, пока кожа не стала гореть, а соски болеть, но не могла избавиться от ощущения грязи, в которую её окунули. Головой прислонилась к холодной и влажной каменной стене и заплакала. Она была обречена.

— «» — «» — «»—

Эбенизер Слайт наблюдал за унижением сестры. Он сидел в последнем ряду скамеек и знал, что она его не увидит. В своём положении она вообще никого не замечала, и он улыбался, вспоминая о её недавней самоуверенности. Будучи ребенком, несмотря на притеснения Мэтью и Марфы Слайт, она всегда сохраняла оптимистичный вид, чувство, что жизнь будет лучше, и Эбенизер возмущался её кипучестью и живостью. Он возмущался, что она может бегать, скакать, прыгать, смеяться, в то время как он был заключен в хромое искалеченное тело. А теперь он видел, как жизнь выжимает из неё душу.

Он подождал, пока зал опустеет, и пошёл на маленькую лужайку перед таурской часовней, где расположились судьи. Калеб Хигбед увидел его, извинился перед остальными мужчинами, с которыми разговаривал, и подошел к нему.

— Вы довольны, мистер Слайт?

— И также благодарен, сэр, — Эбенизер не хотел обижать Калеба Хигбеда, успешного и влиятельного юриста. — Полагаю, проблем не будет?

— Хм, проблемы! — Калеб Хигбед потянулся, повернув румяное доброе лицо к солнцу. — Какой замечательный день! Вы знаете то маковое поле у Хаундздича? Вчера я проходил мимо, и оно в солнечных лучах было такое великолепное. Я часто думаю, сколько диких цветов растет в нашем городе. У гостиницы Грея растут алые первоцветы, очень приятные для глаза, — он улыбнулся, глядя на солнечный свет у серых стен. — Да, теперь о проблемах. Прогуляемся? Или вы на лошади?

— Назад я поеду на лошади.

— Понятно. Когда ходишь пешком, можно многое увидеть, мистер Слайт, именно так, — он посмотрел на хромую ногу Эбенизера. — Но я понимаю.