– Как их завалили? – нахмурившись, спросил Рашпиль.

– Из пистолета грохнули, – произнес Штырь. – Ткнув себя пальцем в область сердца, добавил: – Маслиной прямо вот сюда! Видно, кто-то из его шоблы шмаляет хорошо.

– Кто стрелял, известно?

– Кто же его знает? – пожал плечами Штырь. – Может, и он сам… Рыжий один ведь не ходит, с ним всегда целая толпа. Многие из наших теперь на его сторону перекинулись, шестерят понемногу.

– Кто приходит за деньгами?

– Обычно три хмыря.

– Как они выглядят?

– Какие-то покоцанные. Один хромоногий, но крепкий, лет двадцати пяти. Двое помоложе – один худой и страшный, как моя жизнь, а другой – скуластый, с железной фиксой.

– Когда они должны подойти в следующий раз?

– Продавцы говорят, что по пятницам приходят.

Аппетит пропал. Даже икорка в горло не пошла. Так и простаивала на столе нетронутой.

На его поляну, которую он стриг еще до войны, заявился какой-то залетный фраер и теперь отбирал его кусок хлеба. Подняв бутылку белоголовки, Рашпиль разлил водку по стаканам.

– Уже хорошо, – произнес он, ухватив пальцами стакан и, почувствовав прохладу граненого стекла. – Ждать долго не придется. – Двумя большими глотками выпил содержимое, громко крякнув. – Пей, Штырь, не скромничай!

Хмельной холод обжег нутро и горячей волной разлился по кишечнику. Ткнув вилкой в кусок селедки, лежавшей на блюде, Федор смачно зажевал. Закусь пошла хорошо. Заел ядреным лучком, почувствовав его остроту. Штырь, напротив, ел вяло, лениво ковырял вилкой в небольшой горке кильки.

Водка была выпита до донышка. Пошла хорошо, однако ни в одном глазу, как если бы не пил вовсе.

– Матрена, принеси еще одну, – сказал Федор. – И огурчиков соленых неси. Откуда ты их такие достаешь?

– Бабка одна на Тишинском рынке продает, – ответила женщина, что-то колдуя на кухне.

– И колбаски еще.

Матрена подошла через несколько минут, держа в руках большую плоскую тарелку, на которой на одной стороне ровными дольками лежала нарезанная колбаса, на другой – кружочки соленых огурцов.

– Как это у тебя так получается красиво? – спросил Рашпиль, поглядывая на молодую женщину. Приобняв ее за талию, притянул к себе. По улыбке, что тронула красивые женские губы, было видно, что незатейливая мужская ласка ее тронула. Глаза вспыхнули озорным огоньком. Казалось, где-то внутри нее прячутся настоящие бесы.

Сдержанная, спокойная, с открытой улыбкой, Матрена разительно отличалась от всех марух, что были у Федора прежде. В ней чувствовалась порода, оставалось только гадать, что держит настоящую леди близ отвязного уркагана, каковым Рашпиль являлся в действительности. Женщина не могла не знать, чем он занимается, и следовало предположить, что к уркагану у нее было настоящее чувство, затмевавшее все остальное.

Стесняясь чужого взгляда, Матрена неловко освободилась от ласки вора.

– Самое то! Славная закусь.

– Знаешь, где живет этот Рыжий? – обратился Федор к Штырю.

– Шифруется он, падла!

– У меня тоже один знакомец есть… Рыжим обозвался. Все надеюсь с ним как-нибудь повстречаться. Вот что сделай, Штырь. Проследи за ним, куда они пойдут. А потом мне расскажешь. Я эту гадину выкурю из норы… Что так мало ешь? Наша жизнь – это «была не была»! Сегодня гуляем на всю катушку, а дальше – как карта ляжет! Не стесняйся, налегай! Колбаски себе подложи.

* * *

Стараясь не попадаться на глаза патрулю, Семен свернул с Красной Пресни через проходные дворы и направился в сторону Пресненского переулка.