Блондин подошел к сундуку и некоторое время рассматривал его содержимое.

– Я возьму маузер, – посмотрел он на главаря.

– Гера, а ты, как я посмотрю, пижон! – широко улыбнулся Рыжий. – Разве тебе откажешь? Забирай! Хотя, признаюсь, от сердца отрываю.

Блондин взял маузер, восхищенно покрутил его в ладонях. Было понятно, что столь красивая и сильная вещь имеет столь же блистательную биографию. Если бы красивое железо могло говорить, то поведало бы немало занимательных историй.

– А теперь пошли!

– Куда?

– Веселье продолжается! Рашпиль хотел меня видеть… Вот я сейчас к нему и заявлюсь, чего время терять? Да спрячьте вы стволы, а то трясете ими, как кот мудями!

Вышли на улицу. Протопали метров сто. Дорога уперлась в церквушку, от которой разошлась в двух направлениях. За прошедшее столетие церкви немало досталось: и горела не единожды, бывало, что грабили; иконы выносили; церковную утварь растаскивали, а потом и вовсе обесчестили – со стен соскребли средневековые фрески. В тридцатые годы совсем угробили: скинули с барабана позолоченную маковку, затем взрывом сорвали барабан, на котором она крепилась несколько столетий. Сохранились только перекошенные каменные плечи. Всмотревшись, можно было понять, что церковь угробили не до конца. Она по-прежнему дышала – в глубине помещения полыхал скудный огонек свечи, зазывающий на свой свет верующих. Через трещины в толстых стенах пробивалось наружу глуховатое песнопение.

За церковью предстал двухэтажный мурованный дом. Тяжелое здание ушло едва ли не на треть, и окна первого этажа больше походили на проломы подвального помещения. Заглянув в окно через щель маскировочной занавески, Семен посочувствовал:

– Там он сидит, болезный. Водку хлещет с корешами. – Осторожно прильнув к окну, продолжил: – Вижу в глубине комнаты еще троих бродяг. В карты режутся. Мордатому везет. Вот как душевно скалится! Сколько же их… Шесть. Ага, седьмой на кровати лежит. Надрался, наверное, вот и отдыхает. Видно, придется и его разбудить.

Рыжий отодвинулся от окна. Темнота сгустилась. Деревянные дома, стоявшие по соседству, смотрелись темными буграми. Колокольня, находившаяся рядом в подоле, выглядела черной, верхняя ее часть, подсвеченная звездами, смотрелась посеребренной. Через гнутые арки колокольни просматривалось небольшое темное пятно – то уснувший колокол.

Безмолвно. Тихо. Напряженно.

– На хате решили собраться. Винца с водочкой испить да с бабами побаловаться. Советские люди на фронте кровь проливают, а они тут праздники себе устраивают!

Усмехнувшись, хромой поинтересовался:

– А ты, стало быть, с них за это спросишь?

– Если легавые не спрашивают, так почему бы мне не спросить? Должно же правосудие свершиться! – осклабился Рыжий. И далее по-деловому, четко выговаривая каждое слово, продолжил: – Я зайду на хату, переговорю с Рашпилем. Как только посмотрю на окно, это вам знак – стучите в стекло! Да погромче, чтобы вся кодла слышала! Ясно? – строго глянул Рыжий на подельников.

– Не менжуй, сделаем как надо! – заверил хромой.

Сунув руки в карманы, Семен повернул за угол и направился к дощатому пристрою с палисадником и с высоким, в три ступени, деревянным крыльцом.

Негромко постучал чугунным кольцом в дверь. Через минуту в коридоре послышалась какая-то возня, по полу что-то чиркнуло, под тяжелой поступью протяжно скрипнула ссохшаяся половица, а потом натужный, хрипатый, подпорченный многими невзгодами голос осторожно поинтересовался:

– Кого надо?

– Передай Рашпилю, что Сема пришел.