– Семочка, мой дорогой. Бедненький, как же ты все это время жил! – обхватила Маруся руками голову Кобзаря.

Николай не противился, с благодарностью принял женскую ласку и на какое-то время почувствовал себя защищенным, как когда-то в детстве. Именно так обнимала его мать, чей образ растворился где-то в памяти, но ощущение защищенности осталось крошечным воспоминанием.

Прикосновение любимой женщины было приятно – так и простоял бы согнувшись, находясь в плену ее ласковых рук.

– Скверно я жил, – признался Кобзарь, – пока не встретил тебя. Можно даже сказать, что до встречи с тобой я даже не родился. Сегодня у меня был очень тяжелый день. Настолько тяжелый, что я даже не хочу о нем рассказывать, – произнес Кобзарь, – пойду прилягу.

Николай бережно освободился от ласковых объятий. Присел на кровать, оперся на нее рукой, как если бы пробовал на прочность, а потом снял с себя рубашку, стянул брюки и распластался на простынях во всю длину хорошо тренированного тела.

Уснул быстро, практически мгновенно, как только голова коснулась подушки. Задышал размеренно и глубоко, как случается со смертельно уставшим человеком, наконец отыскавшим желанное успокоение.

Маруся подошла к спящему, некоторое время стояла рядом, разглядывая его привлекательное лицо, мускулистые руки, а потом, опасаясь разбудить случайным прикосновением, легла рядом.

Глава 26

Тяжелый разговор

За два часа до начала совещания старшему майору Рудину позвонил генерал армии Георгий Жуков, с которым он в Гражданскую войну служил в легендарной железной дивизии Гая. Хотя их пути разошлись еще в двадцатые годы, связи они не утратили. Георгий Константинович не единожды позванивал своему былому сослуживцу, справлялся, как у него идут дела, и сам делился пережитым.

Звонка от Георгия Константиновича Рудин не ждал. Генерал армии в последние дни был особенно перегружен. В наступление перешла ударная группировка Сталинградского фронта, в результате которого оборона 6-го румынского армейского корпуса была прорвана и в образовавшийся прорыв устремились советские танковые и кавалерийские корпуса. В Москву Жуков прилетел лишь на несколько часов, чтобы доложить Верховному главнокомандующему о серьезном успехе.

Николай Бедов, являвшийся начальником охраны Георгия Константиновича, в действительности исполнявший при нем массу должностей, в том числе офицера для особых поручений, позвонив Рудину, сообщил сухим тоном:

– Сейчас с вами будет разговаривать генерал армии товарищ Жуков.

– Слушай, Костя (так он называл Касриеля Менделевича еще с Гражданской), я в Москве. Приехал буквально на несколько часов, – услышал старший майор Рудин после телефонного щелчка сочный голос Георгия Константиновича. – После обеда уезжаю на фронт. Хочу тебя предупредить, Берия очень недоволен твоей работой, хочет тебя сместить. А ты не хуже меня знаешь, чем это может закончиться. Я вступился за тебя. Сказал что полагается в таких случаях… Но ты и сам постарайся. Отчасти Берия где-то и прав. Даже в сорок первом, в особо трудное для страны время – немец под Москвой напирал! – такой волны преступлений не было. Вот даже до меня докатились слухи о банде Рыжего. Весь город терроризируют. Берия мне сказал, что у тебя неделя на уничтожение этой банды. Если, говорит, он не справится, тогда придется принимать меры… Костя, я знаю, что в уголовном розыске ты более двадцати лет. Лучше тебя с этой работой никто не справляется, но будет очень обидно, если вместо тебя придет кто-то другой.

– Георгий, спасибо тебе за предупреждение. Делаю все возможное. А если снимут… значит, судьба такая.

– Будем созваниваться, а встретимся как-нибудь потом.

Попрощавшись, генерал армии Жуков прервал разговор.