Город понемногу погружался в холодный мрак, в окнах не вспыхнет ни искорки. Лишь в апрельскую Пасхальную ночь было разрешено беспрепятственно ходить по Москве. Богоявленский собор в тот день был переполнен верующими. Молились все, не только обычные москвичи, истерзанные военными трудностями, но даже правонарушители. В Пасхальный день было минимальное количество преступлений, что невозможно было сказать в последующие дни. Настроение у всех жителей было приподнятое: фрицев отогнали на двести километров от Москвы. Воздушные тревоги объявлялись только в ночное время. Но никакой паники не наблюдалось, в бомбоубежище брали с собой только самое необходимое: документы, продовольствие, карточки, и, переждав налет, возвращались в оставленные на время квартиры.

Даже наземный транспорт и метро работали в обычном режиме, а если и наблюдались какие-то сбои, то лишь во время воздушных тревог. Ничего необычного, Москва жила по законам прифронтового города.

Поговаривали, что перед Пасхой Иосиф Виссарионович вызвал к себе коменданта Москвы генерал-майора Синилова и поинтересовался: «Можно ли разрешить свободное движение граждан в ночь на пятое апреля? Во время Пасхи?» И комендант, знакомый с криминальной ситуацией в Москве лучше, чем кто-либо, с уверенностью ответил, что гарантирует безопасность граждан и москвичи могут спокойно проводить религиозные обряды.

Ровно в шесть утра следующего дня по радио прозвучало распоряжение коменданта Москвы, разрешающее свободное передвижение в ночь на Пасху. Никто не полагал, что в столице такое огромное количество верующих. Воодушевление было невиданное, храмы были переполнены, а у москвичей только и были разговоры о том, что товарищ Сталин разрешил хождение по Москве в Пасхальную ночь всем беспрепятственно.

– Товарищ Сталин заботится о нас.

Капитан Максимов не был верующим, но тем не менее не удержался и направился в Богоявленский собор. Тешил себя мыслями, что пришел для того, чтобы проконтролировать происходящее. Хотя чего тут контролировать? Народ, сплоченный единой идеей, представлял собой монолитное сообщество, в котором не было ни фальши, ни лжи, и каждый из присутствующих показывал свои лучшие черты характера.

И когда неожиданно еще не старая женщина с горестными глазами на высохшем лице протянула ему свечку, Иван не посмел отказаться, поблагодарив, простоял всю службу от начала и до конца. Помнится, горящая свеча обожгла пальцы своими слезами. А потом, когда собравшиеся стали совершать крестный ход, Иван прошел вместе со всеми вокруг храма.

После того случая в нем что-то перевернулось, Максимов ощущал себя немного другим и понимал, что к прежнему возврата уже не будет. Та свеча, протянутая ему незнакомой женщиной, переживавшей свое глубокое горе, пробила серьезную брешь в его атеистическом сознании.

Позже он не единожды наведывался в церковь. Ставил свечу за упокой умершим родителям, неумело крестился и быстро покидал храм, опасаясь, что его может признать кто-нибудь из сослуживцев.

Прежнего подъема, каковой случился с ним в ночь на пятое апреля, когда крестный ход буквально перекроил его прежнее сознание и вывернул его наизнанку, он уже не испытывал, но вот яркие цветные лоскуты воспоминаний от минувшего всеобщего праздника остались.

Уже в начале сорок второго года в Москве появилось значительное количество грузовых и легковых автомобилей американского производства. Прибывшие машины работали на износ, не ведая о свободных минутах, – только во время поломок и переводили дыхание. По истечении десяти месяцев количество машин иностранного производства не уменьшилось, что не могло не радовать.

Проходя по улице Горького, Иван Максимов увидел «Студебекеры», груженные дровами, которые привезли горожанам для отапливания квартир.