— Да?

— Мне страшно, Миш. — Катя шептала сдавленно, будто говорила через плотную ткань. — Я боюсь.

— Чего? — Сердце забилось в горле, как рыбина, поднятая на крючок.

— Темноты. Тишины. Ничейности. — Она перечисляла, будто список покупок зачитывала, и от этого мне стало совсем уж жутко. — Боюсь, что мы закончимся.

— Мы?

— Ты и я. Понимаешь?

— Нет.

Я сглотнул, схватился за спинку дивана и опустился на него, колени потрясывало.

— Вот и я не понимаю. Мы же есть. Правда?

Проглоченные таблетки комом встали в желудке.

— Есть.

— Значит, мы не закончимся, так?

— Так.

— И бояться нечего?

— Нечего.

— Хорошо. — Катя помолчала. — Я не буду бояться. Спокойной ночи, Миша.

И повесила трубку.

Пока меня мучительно рвало в покачивающийся унитаз, а холодная плитка резала и без того отбитые колени, я понял, что раньше мы не созванивались. Я и Катя. Только сообщения. Только буквы. И вдруг звонок. Вдруг голос. Так просто. Один звонок, и Катюша перестала быть набором символов в моем телефоне. Обрела реальность существования. Страх и надежду. Мое обещание не заканчиваться. Так просто. Один звонок, пара вопросов, и голый пятнадцатилетний пидор выблевывает материнские таблетки, продолжает жить. Становится Михаэлем Шифманом. Чистит креветки. Думает, как бы ему обмануть большого дядю, выписавшего аванс с шестью нулями за воздух, который текстом становиться не собирается.

— Кать?

Она режет курицу тонкими пластинками, чтобы поджарить с морковью и потушить в сливках. Не оборачивается, только дергает плечом, мол, слушаю, чего тебе еще?

— Я сейчас спрошу, но ты должна ответить честно. Хорошо?

Еще одно движение плеча.

— Это важно. Слышишь? Я спрошу, а ты честно ответишь. И мы закроем тему.

Нож аккуратно ложится рядом с разделочной доской. Катина спина напрягается, я вижу ее искривленные очертания сквозь футболку.

— Ты успеешь закончить текст за два месяца?

Тишина. Кивок. Я медленно выдыхаю. Хорошо.

— У нас есть синопсис, который можно послать Зуеву?

Заминка. Размашисто качает головой. Нет. Ладно.

— Но ты же поработаешь над ним, правда?

Пожимает плечами.

Снимаю сковороду с плиты. Креветки в ней скрутились в красноватые рулетики. Огибаю стол, подхожу к Кате, но не касаюсь ее, просто стою, вдыхаю ее цветочный запах. Липа и жасмин.

— Кать, я не смогу тянуть время вечно. Я до осени-то не дотяну. Но сколько сумею, столько у нас и останется. Мы должны успеть. Я помогу.

Молчит. Дышит тяжело. Скручиваю жалость на подобие креветочного рулета.

— Я же помогал в прошлый раз. Помнишь? И у нас получилось. Сейчас тоже получится. Мы же вместе, так? Вместе не страшно. — И сам почти верю себе.

Катя берет нож и принимается за курицу. Я посыпаю креветки сухим чесноком. Мы ужинаем в тишине. Тишина спокойная и теплая, как кашемировый свитер с высоким горлом. Пока я наливаю кофе, Катя отставляет в сторону тарелки и пересаживается за рабочий стол. Компьютер послушно вспыхивает. Через плечо я вижу, как долго загружается новый текстовый файл. Ослепительная пустота, подобная вакууму. На белоснежном листе судорожно мерцает курсор.

— Что ты знаешь про отца? — глухо спрашивает Катя.

Я дергаюсь, струя кипятка плещется на скатерть.

— Чьего отца?

— Твоего.

Откуда у него отец? Он же пидор! Откуда у него отец? Он же пидор! Откуда у него отец? Откуда? Отец? Откуда? Он же пидор.