– Припоминаю, – подал голос Майло. – Был какой-то профессор. А сам ты читал ее?

– Нет. Но кто-то другой вполне мог.

– Считаешь, наш герой почитывает популярную психологию, чтобы найти оправдание собственным мерзостям?

– Оправдание своих поступков требуется каждому. Даже преступления на почве секса имеют под собой социальную основу.

– Разумно, – согласился Шарави. – Сексуальные убийцы довольно часто охотятся на проституток, поскольку те находятся на нижней ступеньке общества и тем самым не представляют собой никакой человеческой ценности, верно? Из виденного собственными глазами я сделал один вывод: каждый убийца – наемный киллер, солдат, садист – в своем представлении уличает жертву в потере человеческого облика.

– Вот он, социальный контекст, – вступил Майло, – в крошечном извращенном мозгу преступника поселилась идея о том, что он выполняет великую миссию по очищению мира от человеческого мусора. Отбор по Дарвину.

Майло сидел, подперев ладонью щеку и уставившись в пол.

– Это соотносится и с личностью, считающей себя выше других, – добавил я. – Он действует исходя из своих генетических фантазий, а вовсе не из низменного полового инстинкта. Поэтому оставляет тело жертвы в положении, свидетельствующем, по его представлениям, о непорочности.

– Только тело Айрит, – поправил меня Майло. – От Рэймонда на сегодняшний день мы имеем лишь кроссовки. Готов поклясться, что хищник тогда только вышел на охоту, ему требовалось отточить свое мастерство. Но как в таком случае быть с Латвинией? Она была убита после Айрит, ее повесили, то есть обошлись более жестоко.

– Не знаю, – ответил я. – Может, просто сменил стиль, чтобы избежать повторяющихся моментов.

Какое-то время в комнате стояло молчание. Шарави приканчивал уже третью кружку кофе.

– Но метать каждую жертву одними и теми же буквами убийца не боится, – произнес он.

– Давайте вернемся к униформе, – предложил Майло. – Помимо того, что она помогает завоевать доверие жертвы форма дает убийце ощущение принадлежности к миссии. Скажем, это бывший военный или всегда стремившийся стать таковым.

– Если он служил, то вполне возможно, что его с позором изгнали из армии за какой-то проступок, – поделился я своим соображением.

– Униформа – штука ценная, – слабо улыбнулся Шарави.

– Будучи израильтянкой, – обратился к нему Майло, – как Айрит реагировала бы на человека в форменной одежде?

– Трудно сказать, – ответил тот. – В израильской армии должен отслужить почти каждый гражданин, а потом он еще будет числиться в резерве, так что повсюду полно людей в униформе, и дети к ней привыкли. Фактически Айрит большую часть жизни провела вне Израиля, но приходя в посольства и консульства, она, конечно, тоже часто видела форму охранников... так я думаю. Я плохо представляю ее психологический портрет.

– Кармели ничего не рассказывал вам?

– В его словах не было ничего необычного. Очаровательный ребенок. Милый, невинный и очаровательный.

Молчание.

– Можно еще поинтересоваться теми, кто подавал заявления для работы в полиции, – подкинул идею Майло. – Помнишь Бьянки? Это Душитель из Хиллсайда, как его прозвали, – пояснил он Шарави.

– Да, я знаю. Бьянки обращался в различные подразделения, получал везде отказ, и в конце концов устроился охранником.