– Они не жмурики!

Все обернулись. Светка стояла, обняв себя руками, с побледневшим лицом и трясущимися губами.

– Извините, девушка, но такая у нас работа, – виновато проговорил фельдшер, – знаете, какая это по счету квартира только за сегодня? Лучше не знать. Поневоле очерствеешь.

– Простите, – Артёма разобрало любопытство, – а это чье распоряжение, нового комитета?

– Какой еще комитет? – удивился гражданский, пожав плечами. – Нет, стандартный регламент при подобной ЧС, чтоб исключить эпидемию. Вы же не хотите жить по соседству с разлагающимися покойниками? Лучше скажите, у них родственники есть? С кем потом связаться?

– У меня телефон их сына записан.

– Телефон? Хм, ну понятно, давайте хотя бы его. А сейчас пойдемте, – и он сделал приглашающий жест.

Над диваном в рамке висела фотография: молодой военный моряк держит под руку девушку в белом платье. Снизу подпись: «Вместе до самой смерти».

* * *

Потом пришлось долго успокаивать Светку. Она, проводившая дома больше времени, иногда заходила к старикам по-соседски. И, конечно, привязалась. Жгла мысль, что пока они завтракали и обедали, что-то обсуждали, вообще – жили простой обывательской жизнью, за тонкой стенкой умирал пожилой человек. Умирал медленно, придавленный тяжелым шкафом, не имея возможности освободиться, дотянуться до лекарств. Артём мягко уговаривал успокоиться, объяснял, что сейчас тысячи стариков, и не только стариков, а молодых, здоровых людей могут умирать вот так в своих квартирах – без помощи, без надежды; под завалами, которые некому разгребать; от сердечных приступов, – потому что вызвать скорую некому, да и не приедет она. Что младенец соседей тоже под большим вопросом, поскольку у Саниной жены нет молока, а смогут ли они готовить смесь в достаточных количествах? И что делать, когда она кончится?

Не помогало. Слезы после успокоительного кончились, оставив две дорожки на щеках, но эти глаза! И еще Светку колотило. Натурально, крупной дрожью, как в ознобе. Она сидела в углу, там, где раньше была их постель, обняв колени и уткнувшись в них подбородком. Артём пристроился рядом, обнял, гладил по спине и голове, то упрашивал, то пытался шутить. Светка отвечала односложно, дескать, все хорошо, и смотрела при этом полными боли глазами, не переставая трястись. Подождал минут пять. Потом десять. Светку не отпускало. Где-то у него была небольшая пластиковая бутылка с медицинским спиртом, дернулся было поискать, но потом задумался: можно ли спирт смешивать с успокоительным?

– Тёмочка, все в порядке, не беспокойся, пожалуйста, я сейчас посижу еще немного, и мы пойдем.

Да лучше бы она ревела! Бесплодные попытки успокоить супругу начали раздражать Артёма. Накопленное напряжение давало себя знать, и, столкнувшись с ситуацией, в которой оказался бессилен, он стал злиться. На себя за то, что не знает, как помочь жене, а еще за то, что никак не может решиться. На окружающих, теряющих человеческий облик, готовых рвать друг друга, лишь бы еще хоть на день вернуть привычное. На их тупость и нежелание видеть дальше своего носа. И даже на жену. А ведь он ни разу в жизни на нее голоса не повысил! Но если она будет так переживать по поводу каждого погибшего пенсионера, они никогда не выберутся из этого района, готового скатиться в ад гражданской войны за выживание.

Злость бурлила и требовала выхода. Он встал, подошел к стопке собранных вещей и взял чехол со спальным мешком. Не торопясь, сдерживая трясущиеся руки, чтоб не сорваться, вытащил его и бросил на пол. Потом присел перед женой, расцепил ей руки, развернул ее и уложил на подстеленный спальник. Светка безвольной куклой повиновалась. И эта покорность разозлила его еще больше. Видимо, что-то все же отразилось у него на лице, потому как в ее глазах мелькнуло удивление.