– Это точно, – продолжая думать о чем-то своем, подтвердил Артём.

С армией у него были сложные отношения. В старших классах он относился к призыву как к неизбежному этапу свой жизни: не плохо и не хорошо, он просто наступит, и все. Так же неизбежно, как детство сменяется отрочеством, а там и взрослой жизнью, и надо быть слегка ненормальным, чтоб оттягивать или надеяться избежать.

Потом тяжело заболела мать, и ему дали отсрочку. Он не просил, но если само идет в руки, что ж отказываться? Другие искали ходы, лазейки, а тут пришло само. Когда мать умерла и оснований не служить не стало, про него, видимо, забыли в военкомате. Так бывает, а он и не стал проявлять инициативы. А потом он переехал, устроился на работу, да и возраст опять же. Хорошо идти служить, когда тебе восемнадцать, и совсем другое дело – в двадцать пять. «Дедушки», которые моложе тебя на шесть лет, сверстники лейтенанты… В итоге с армией Артём разминулся.

Окружающие к этому факту Артёмовой жизни относились по-разному. Одни восхищались: мол, красавчик, так и надо, нечего дурацкую лямку тянуть и впустую два года из жизни выбрасывать. Другие смотрели искоса: мол, откосил, не то что я, долг Родине отдавший с чистой совестью.

Тыканье «неслужением» откровенно злило. Особенно в один исторический период его жизни, когда работа в охране представлялась отличной альтернативой, а его завернули как раз по этой самой причине. Дело было летом, перспектив с другой работой не проглядывалось, Артём смотрел на собеседовавшего с ним молодого человека, высокомерно заявляющего, что человек, не прошедший службы в армии, просто не может претендовать на работу в их крутой охранной фирме: на его округлившееся брюшко, на одрябшие руки, намечающийся второй подбородок, – и был в шаге от предложения тому прогуляться вместе с ним до ближайших брусьев или турника.

И вот теперь Артём сидел и пытался понять, как появление военных может отразиться на его планах.

– Вот что, малыш, ты посмотри еще раз, что мы могли забыть. А я пока схожу, узнаю, что да как. И еще, – добавил после небольшой паузы, – пожалуй, одевайся потихоньку в лесное.

– Ты думаешь, что нам лучше уйти?

– Пока не знаю, но я помню, что говорил Влад: в случае глобальной катастрофы не верь воякам в чинах.

– Почему? Разве армия не для того, чтоб защищать мирное население?

– Армия, родная, чтоб защищать государство.

– А мирное население – это не государство?

– Как тебе сказать… Помнишь, я тебе рассказывал, как при кровопотере или сильном переохлаждении организм переключает кровообращение на малый круг? Логика простая, не хватает ресурсов – отключить от снабжения периферию: руки, ноги, и спасти мозг.

Посмотрел на жену, коснулся пальцами ее щеки, легонько тронул указательным кончик ее носа, печально улыбнулся:

– А мы с тобой не тянем на мозг нации. Я простой складской работяга, а с тобой все еще хуже – учитель музыки!

– Но ты же выживальщик! Ты умеешь выжить в лесу, а значит, и других сможешь этому научить!

– Знаешь, я и раньше сомневался, что толпе обывателей типа того же Санька будут интересны рассказы, как ориентироваться в лесу или как устроиться на ночлег там же при отсутствии снаряжения, – Артём поморщился, – ну а теперь военные. Разве им нужны познания гражданского специалиста? У них, наверно, и своих хватает.

А ведь Влад говаривал еще и такое: «Это психология военных, их так учат: гражданские – субстрат, из которого надо черпать ресурсы для армии. Те, кто бесполезен, – лишние рты, и чем больше их погибнет при первом ударе, тем легче будет спасать ценные для мобилизации кадры. С моей точки зрения это правильно.