И вдруг увидел, что глаза Даши вновь стали прежними, понятными и настороженность ушла из них,

И Санька понял, что сегодня, сейчас, может быть сию минуту, он выдержал какое-то важное испытание, а какое — он и сам не знал.

Даша медленно поднялась со стула.

Встал и Санька. Он обнял ее, под его ладонью чутко вздрогнула ее спина. Даша крепко прижалась к нему. Они долго стояли с закрытыми глазами, и Санька чувствовал, что шалеет с каждой минутой от любви к ней.

По потолку бегали розовые блики живого огня.

Синели примороженные окна.

И Санькина жизнь была прекрасна.

ГЛАВА IX

Санька получил повышение — стал прорабом, но жизнь его не изменилась.

Зима шла на убыль. Припорошенный сажей снег осел, стал ноздреватым и пористым, как швейцарский сыр.

В ясную погоду солнце заметно припекало. От сложенных в штабеля досок шел пар, верхние были совсем уже сухие и теплые.

В обеденный перерыв ребята ложились на них, подставляли лица солнышку и блаженствовали.

А в безветренном закутке между штабелями было просто жарко — хоть скидывай опостылевшие за зиму ватник и свитер и загорай. Но земля была еще проморожена, она окоченела, смерзлась до крепости бетона высокой марки почти на метр в глубину, и Балашов знал, что оттает она не раньше середины апреля, а то и до мая продержится.

Экскаватор, даже мощный «Ковровец», только царапал зубьями ковша поверхность, скрежетал, оставляя на земле белые гладкие, как отполированные, полосы.

Машинист матерился и орал, что запорет машину.

Казалось бы, чего проще: чтобы вырыть котлован для очередного колодца под задвижку, расколоти шаром-бабой мерзлоту и копай себе спокойно дальше.

Эта мысль, естественно, и пришла в голову Балашову.

Привезли пятитонную ржавую бабу, подвесили на стальном тросе к стреле экскаватора и стали долбить.

Шар-баба медленно поднималась на пятиметровую высоту и с тяжким, тупым звуком шмякалась оземь.

Земля ходуном ходила.

Балашов стоял рядом с экскаватором, наблюдал за работой, когда прибежал весь белый, трясущийся от ярости прораб строящейся неподалеку насосной станции.

Балашов знал его. Хоть и работали они в разных управлениях и даже трестах, но, так как объекты их были рядом, частенько приходилось выручать друг друга то механизмами, то материалами. По мелочи, конечно, и взаимообразно.

Дядька он был ничего, спокойный вроде, а сейчас его просто колотило от злости.

— Ты что ж это делаешь, хулиган? — даже не закричал, а прошипел он.

И тут же сорвался на визг:

— Ты... ты, так-перетак, вредитель чертов! У меня сейчас здание рухнет! Перегородка трещину дала! Ты у меня под суд пойдешь! Из своего кармана за ремонт заплатишь!

— Стоп! — крикнул Санька экскаваторщику и обернулся к прорабу: — В чем дело?

Балашов начал злиться. Он не любил, чтобы на него кричали, да еще при рабочих.

— В чем дело, я спрашиваю? Что за вопли? — холодно переспросил он.

Прораб судорожно хватал ртом воздух и тряс кулаком.

— Вопли? — заорал он. — Вопли? Я тебе покажу вопли! Мальчишка! Всю перегородку перекладывать придется! За твой счет, имей в виду, за твой счет! Вот такую трещину дала!

Балашов уже понял, что виноват, что прораб в общем-то правильно злится и впереди возможны крупные неприятности, но «мальчишку» он простить ни в коем случае не мог.

И потому как можно спокойнее, четко выговаривая слова, сказал:

— А перегородки надо делать на совесть, покрепче надо их делать.