Милиционер повернулся и, маленький, подтянутый, зашагал размеренным, четким шагом по делам своей хлопотливой милиционерской службы, а Санька остался, недоуменно разглядывая рубль.

Теперь вся Санькина жизнь свелась к ожиданию телефонного звонка.

Когда телефон оживал, сердце у Саньки обрывалось, он хватал трубку и мгновенно охрипшим от волнения голосом отзывался.

О! Какой смертной ненавистью ненавидел он всех этих любителей поболтать!

Он ждал своего, единственного звонка, и какие же только дикие мысли не приходили ему в голову, когда звонка не было!

Попала под машину, — она такая рассеянная.

Заболела, — хрупкая ведь, как тонкое стекло!

И самое страшное — забыла, не хочет видеть!

Наконец он не выдерживал и звонил сам. И начиналась пытка.

Дашин отец обстоятельно расспрашивал, кто звонит, зачем звонит, почему именно сейчас. Потом, доведя Саньку до полуобморочного состояния, он спокойно говорил, что Даши нет дома.

Иногда он добавлял ехидным голосом:

— Молодой человек, когда вы позвоните в четвертый раз, я думаю, она уже придет.

После этого оставалось только одно — ждать.

Если у Даши была лекция, Санька удирал со своей и садился в Дашиной аудитории, глядел на нее.

Целых полтора часа покоя и счастья — знать, что она рядом, видеть ее.

Но однажды Даша смущенно сказала:

— Санечка, милый, не надо больше приходить на лекции, хорошо? Понимаешь, я ничего не соображаю, ничего записать не могу, когда ты на меня смотришь. И весь курс хихикает. Это, конечно, ерунда, но все равно не надо, милый.

Ах, как он завидовал этим сопливым первокурсникам, которые могли целый день быть с ней рядом, и — о идиоты! — совершенно не осознавали своего счастья.

Если бы возможно было с четвертого перевестись на первый, Санька не задумываясь сделал бы это.

Но увы! Даже такой малости не дано было ему совершить.

А тут еще всякие курсовые проекты, лабораторные, зачеты — черт бы их побрал! Санька делал все как во сне, по инерции — считал, чертил, сдавал, будто автомат, когда-то запрограммированный и пока еще работающий.

Санька понимал, как ему все-таки здорово повезло, что Даша учится в одном с ним институте. Каждый день аккуратнейшим образом приходил он, чтобы быть к ней поближе. А раз приходил, то и делал что-то. Учись она в другом месте, все занятия полетели бы в тартарары, потому что не видеть ее несколько часов было свыше Санькиных сил.

Но вот наступал наконец вечер, прекрасный, изумительный, морозный вечер, и они оставались вдвоем.

Вокруг жили, работали, дышали, любили еще миллиона четыре, но все равно Даша и Санька были только вдвоем во всем Ленинграде.

Взявшись за руки, тихо и неторопливо они шли, как сомнамбулы, куда глаза глядят.

Конечно, они говорили о чем-то, говорили бесконечно, рассказывали о себе друг другу, и Санька уже знал всю Дашину жизнь, а Даша — Санькину.

А вокруг неторопливость и широта Невы, узкие улочки Петроградской стороны, и мрачноватая Гавань, и веселая сутолока Невского, кафе-мороженое «Лягушатник», все в зеленом, приглушенном свете — сидишь, как в аквариуме, а официантки медленно плавают между столов, как рыбы вуалехвостки.

И надо всем этим — ти-ши-на.

Обволакивающая, словно теплые зеленые волны.

Дашины родители снимали дачу в Зеленогорске — маленький уютный финский домик, сложенный из желтых бревен, но зимой туда не ездили.

В ту субботу собирались отправиться за город втроем, но в последний миг Дашина подруга отказалась. Предпочла лыжам чей-то день рождения.

И они поехали вдвоем.

С лыжами в автобус не пустили, пришлось идти от станции пешком километра три.