Санька уже выбрался на берег, когда над озером гулко раздался голос Вячека:

— Санька-а! Ты где?

— Здесь я! На берегу.

— Жди нас! Под воду один не ходи, — крикнул Вячек и умолк, видно, снова нырнул.

Минут пятнадцать Санька извлекал свою острогу из проклятого топляка, и, когда наконец вытащил ее, со злостью и отвращением швырнул подлую деревяшку в костер.

Скучать в одиночестве ему пришлось недолго. Вячек и Генка вернулись довольно скоро.

У Генки кроме леща висели еще на кукане два довольно приличных окуня.

Вячек убил двух щук — килограмма по два каждая.

Санька только вздохнул и отвернулся. Охотничью его душу снедала черная зависть.

— Ты почему удрал? — спросил Вячек. — Случилось что?

— Да нет, просто расхотелось чего-то. Зверство ведь какое — безвинных ослепленных рыб стальными острогами! Бр-р-р — просто ужас, если вдуматься. А я, знаете ли, гуманист, у меня доброе сердце. — Санька говорил эти лицемерные слова елейным монашеским голосом, стараясь не глядеть Вячеку в глаза, чтоб не расхохотаться ненароком.

Вячек и Генка изумленно переглянулись, потом с подозрением уставились на Саньку.

— Что-о? А давно ли ты стал этим... как его... гуманистом? Что-то я до сих пор за тобой такого не примечал, — проговорил Вячек.

— Слушай ты его побольше, — вмешался Генка, — тут что-то нечисто. Следы парень заметает, уж я его знаю!

Вячек взял Санькину острогу, оглядел трезубец с застрявшими на концах кусочками древесины, потом поглядел в костер, где шипела, не желая гореть, злосчастная Санькина добыча, принялся хохотать.

— Видал, Генка, откуда берутся гуманисты? — говорил он. — Наш юный друг умудрился топляка подстрелить и тут же в раскаянии перековал мечи на орала! Ха-ха-ха!

Санька тоже рассмеялся.

— Нет уж, милый, — злорадно сказал Генка, — смешками тут не отделаешься. Ты обвинил нас в зверстве и чуть ли не в садизме. Ты лицемерил, друг мой! Я считаю, что тебя следует наказать. Следует, Вячек? Чтоб другим неповадно было.

— Следует. А как?

— А мы лишим его ухи. Мы не допустим, чтобы он стал соучастником зверского преступления над холоднокровными. Согласен?

— Согласен, — Вячек сурово кивнул. — Не допустим.

— Братцы, — взмолился Санька, — я передумал. Я отрекаюсь от своих новых убеждений и возвращаюсь к старым, кровожадным. Я снова ваш. Я возвращаюсь в священное лоно могучего братства охотников и рыболовов. И во искупление своих грехов берусь выпотрошить и вычистить вашу мужественную добычу. Каюсь, братцы!

— Простим отступника? — спросил Генка.

— Нет ему прощения, но пущай чистит, — царственным жестом отпустил грехи Вячек. — Он у нас будет кухонный мужик и прислуга за все. Мы ему покажем, почем фунт лиха. Мы пошлем его, куда Макар телят не гонял.

Они долго еще зубоскалили, проворно потроша при этом рыбин, и не подозревали, чем обернется для них эта тихая августовская ночь, сколько принесет им страхов, мук и несчастий, каким трагическим испытаниям подвергнется их вера в себя и людей, их долголетняя дружба.

А пока они смеялись, изощрялись во взятом ими шутливо-высокомерном тоне.

Ох, если бы люди могли заглядывать хотя бы на часок в будущее! Сколько бед можно было бы избежать!

Вячек священнодействовал над котелком с будущей ухой, тщательно отмеряя необходимые специи и приправы.

Наконец все было готово, и заполненный котелок повесили над костром.

— Пока она будет тут вариться, мы ей, мисс ухе, не нужны.