Трибун подошел к ним и тоже посмотрел на лицо императора. Под веком правого полузакрытого глаза тускло блестел розоватый белок. Над лысоватым лбом блистали листики золотого лаврового венка. От этих лавров становилось особенно страшно, такими бренными казались тонкие пластинки золота – последний наряд покойника. Они только подчеркивали ничтожность человеческой жизни и власти над миром.

Кассий и Виргилиан подняли на трибуна глаза, и Корнелин слегка склонил голову, приветствуя сенатора и поэта. Те молча ответили на его поклон такими же поклонами.

– Германский, Парфянский и Счастливый... – сказал шепотом Кассий.

– Парфянский и Счастливый, – невольно повторил Корнелин.

– Так кончилась его жизнь, – покачал головой сенатор, пристально вглядываясь в покойника, стараясь запечатлеть в памяти его черты.

– Пойдем, Виргилиан, – сказал он, обращаясь к спутнику, – здесь больше нечего делать.

– Какое зловоние! – прижал надушенный платок к носу Виргилиан.

– Я тоже иду с вами, – произнес Корнелин.

– Идем, друг, – ответил ему сенатор.

Все трое спустились по ступенькам лестницы, на которой все так же молчаливо сидели скифские телохранители.

А когда они стали прощаться внизу, до их слуха донеслись громоподобные раскаты львиного рева.

– Что это, звери для арены? – спросил, поежившись, Дион Кассий.

– Нет, это ручные львы Антонина. Их держат на цепях. Несчастные звери... – объяснил Корнелин.

Львы второй день отказывались от пищи, имея привычку получать ее только из рук августа. Как кошки, поднимая при всяком шорохе уши, они лежали скучные, сонные, ожидая, что вот-вот откроется дверь и войдет к ним их господин. Тихо позванивали железные цепи. Иногда звери начинали реветь, и тогда дом сотрясался от дыхания их мощных глоток.

На крыльце дома показался Олаб, префект скифской когорты, пьяный, с пустой чашей в руках.

– Эй, кто там есть! Стикс! Амодон! – крикнул он.

Два скифа встали и неохотно спустились к начальнику.

– Возьмите факелы и луки! С этим надо покончить!

– Что ты хочешь сделать? – спросил, приблизившись к нему, Дион Кассий.

– Сделаю то, что хочу, – грубо ответил Олаб.

Кассий промолчал. С пьяным префектом было бессмысленно вступать в спор. Корнелин тоже посмотрел на скифов и ничего не сказал. Эти собаки могли разорвать их на куски.

– Посмотрим, что он хочет сделать? – предложил Виргилиан, и все трое пошли вслед за скифами в дом.

– Посветите мне, – приказал префект лучникам. – Выше! Вот так! Дайте лук!

– Ты хочешь перебить их? – спросил Корнелин.

– А, и вы здесь, – обернулся к ним Олаб. – Ты угадал, светлейший. Они мешают мне забавляться с девчонкой. Девчонка боится и отказывается меня целовать. Здесь не пустыня. Пусть подыхают под стрелами. Поднимите, собаки, выше факелы!

В помещении густо и остро пахло звериной мочой, логовом. Огромные звери перестали реветь и огненными глазами смотрели на вошедших. Ближе других стоял любимец августа, трехлетний ливийский лев, красавец с пушистой гривой, по имени Арзасид. Было нечто разумное в его фосфоресцирующих глазах. Казалось, он понял, что с этими людьми пришла его смерть, что никогда маленькая рука господина не погладит его гриву.