Сейчас я сидела в грязи, и мне было плевать вообще на всё. Я готова была умереть прямо тут, став кормом для какой-нибудь живущей в лесу твари, но точно знала, что сил подняться, а тем более — идти вперёд у меня больше нет. К моему удивлению (если бы я всё ещё могла удивляться), чёрный трибун не ушагал вперёд, забыв о моём существовании. Нет, он подошёл ко мне и легко, как котёнка, без малейшего усилия поднял за шкирку защитного комбинезона.

— Ну, что ещё? — раздражённо процедил он. И это стало последней каплей.

Я разревелась. Как-то вдруг — и сразу потоком, по-детски отчаянно, в голос. Сын Тора разжал ладонь — то ли от неожиданности, то ли от отвращения, — и я упала обратно, но остановить истерику было уже не в моих силах.

Обеими руками цепляясь за придушивший меня воротник, я рыдала, истерически всхлипывая, сразу обо всём. Слишком долго терпела, слишком долго уговаривала себя, слишком долго пыталась сдерживаться, верить в лучшее, смотреть в будущее с надеждой. До сих пор меня подкупало и поддерживало тёплое отношение гордого и терпеливого индейца Кичи и добродушное ворчание японца Нобоюки, и мне очень хотелось верить, что так будет дальше, что всё чудесным образом разрешится к лучшему.

Теперь я наконец выплёскивала одинокий страх темноты и безумие замкнутого пространства, страх перед огромным и совершенно безразличным человеком, способным походя свернуть шею и даже не поморщиться. Безразмерную, чёрную и отчаянную тоску по тому, чего уже никогда не будет. По людям, которым я нужна — как друг, как профессионал, просто как попутчик или хотя бы соседка, у которой можно попросить ложку соли. По любимым городам, по лошадиному галопу, по простым и понятным людям — не идеальным, а настоящим, с разными характерами и разными чувствами. По всей своей жизни, чьей-то нелепой прихотью превращённой в осколки бесконечно далёкого прошлого. По своему будущему, недолгому и раскрашенному в тёмные тона диких инопланетных джунглей.

Я рыдала, оплакивая ломающую всё тело боль, свои несчастные в кровь сбитые ноги, отбитые колени, саднящий локоть, сжимающий голову со всех сторон невидимый тяжёлый обруч мигрени.

Мне было настолько гадко теперь от той ласковой вежливости, которой окружали меня работники научно-медицинского центра, не передать словами. Потому что всё это было лицемерием. А правдой был вот этот безразличный робот, стоящий сейчас надо мной и по какой-то непонятной причине не спешащий прервать мои мучения. Может, процесс доставлял ему удовольствие?

Лучше бы меня сразу прикончили.

Кажется, последнее я выдохнула вслух, но мне уже было плевать, как на меня посмотрит и что седлает этот шкаф с антресолями. Уйдёт? Пристрелит? Всё лучше, чем брести в никуда.

Да, я слабая женщина, и самое страшное приключение, которое я была готова принять — улетевший не туда и не тем рейсом багаж, или потерявшаяся бронь в гостинице, или сломавшийся в самом начале долгого трудного дня каблук.

Я никого не предавала, не обманывала, не воровала, всегда старалась помочь ближним, никогда не проходила мимо упавшего на улице человека. За что меня в этот ад?!

— Ты чего? — с совершенно непонятной интонацией проговорил мой мучитель, приподнимая меня на этот раз за подмышки. Но я сквозь слёзы даже не видела его лица. — Эй! — кажется, этой самой интонацией была искренняя растерянность, но воспринять её я была не способна: истерика не спешила идти на убыль.

Поэтому новый собственный «плюх» я восприняла с безразличием. То есть, не совсем безразличием; он вызвал новый виток рыданий, потому что я опять отбила и без того многострадальные коленки.