Темнеть стало быстрее. Я аккуратно, кустами, вернулся к дому травницы.

Кот валялся на окне, помахивая пушистым серым хвостом. То ли злился, то ли сон отгонял, пойди пойми. Агриппина во дворе намазывалась какой-то мазью. Лицо, волосы, все открытые части тела покрывала ею на совесть, по одежде же сделала лишь несколько мазков.

Кот вскинул пушистую морду и уставился сквозь забор прямо на меня. Вот скотина полосатая. Хотя я не был уверен, что он меня видит, все-таки показал коту кулак, и хвост заходил ходуном с удвоенной силой.

— Я ушла, — крикнула травница коту, поставив банку с мазью на крыльцо. — Сторожи хорому!

Глянув, как она скользнула в сторону леса, я прямо перед мордой кота перемахнул через забор.

Василий зашипел и встопорщил шерсть. Ну что твой тигр лютый.

— Да брось, Васька, — миролюбиво произнес я. — Холодает вечером. Я попросить пришел. Нет ли настойки или наливочки какой для согрева?

Кот моргнул. Раз, другой. Потом очень по-человечески пожал плечами.

— Думаю, Агриппинушка, ангелица моя, не будет возражать, если отжалею тебе бутылочку, — пробасил Василий Солнцеликий. И спрыгнул с окна в дом.

Этого-то я и добивался. Следом за котом влез в хату, на цыпочках прошел к входу в подпол. Убедился, что кот спрыгнул вниз и закрыл за ним крышку, защелкнув ее на оба крепеньких металлических шпингалета.

— Прости, Василий, — пробормотал я, выходя на крыльцо.

Не знаю, что за мазь использовала Агриппина, но полагаю, если она хороша для травницы, то и мне не повредит. Открыв оставленную на крыльце баночку, я смачно обмазался ее содержимым. По консистенции мазь напоминала пену для бритья. Ложилась пышной массой на кожу, через некоторое время оседала, впитывалась и истаивала так, что увидеть ее уже было невозможно. От мази исходил тонкий запах каких-то трав, но распознать состав я не мог.

Из леса показались первые клочья тумана и, закончив обмазываться, я уверенно пошел им навстречу.

Туман был как живой. Он клубился, вздрагивал, дышал. Через пару минут наблюдений я подумал, что его движение словно подчиняется биению сердца. Протянув руку, коснулся рваных серых клочьев на уровне груди. Туман потянулся к руке, но замер, будто натолкнувшись на преграду, и, подрагивая, разошелся от нее в стороны. Ага... Я сделал шаг, другой. Туман расступался, обтекал меня и вновь начинал смыкаться сразу за спиной. Вон, значит, как.

Уже более уверенно преодолев пролесок, я вступил в сам лес. И замер, пораженный увиденным. Лес тоже был живым. Более того, несмотря на ночь и туман, видимость оказалась вполне приемлемой. На земле светились гнилушки и разбросанные островки какого-то мха. Красивыми штрихами с гудением туман прорезали светляки. Сильно крупнее тех, что я видал в детстве. И светили при этом как полноценные фонарики.

Туман стоял невысоко, жался к низинам — овражкам и болотине. Глянув на болотину, я вздрогнул и поежился. Она вся была усыпана блуждающими огнями. «Плохая примета», — мелькнуло в голове. Но тут я услышал голоса и о болоте моментально забыл. Рванул вперед, и буквально через несколько шагов туман поднялся снова до уровня моего лица. Загустел, стал похож на вязкий кисель, хотя и продолжал уступать дорогу. Мне начало казаться, что в нем я вижу лица. Нечеткие, размытые. Контуры тел. Руки. Черные пустые провалы глазниц. Туман разворачивался этими глазницами ко мне и шептал, шептал, шептал, не разобрать что. А впереди нарастал голос Агриппины.

Выскочив на опушку, я замер. Травница стояла на пригорке, приложив руки к груди, закрыв глаза и размеренно, речитативом, произнося какие-то непонятные слова. А ее окружали тени. Они двигались, наступали, вытягивались из плотного киселя тумана. Тени тянули к травнице руки, их волосы трепетали на ветру, а гнилушки под ногами подсвечивали легкие, гибкие фигуры, создавая поистине инфернальную картину.