— А сама не знаю, — отвечает наконец Мари. — Поживу какое-то время.

Он дует на ложку.

— Значит, фрилансом будешь тут заниматься?

— Наверное. Посмотрим.

— Давно тебя выпустили? — спрашивает Святоша.

Мари закрывает глаза. Она не ослышалась?

— Прости, — произносит она затем. — Что ты сказал?

Святоша чуть улыбается.

— Я спросил только, давно ли тебя выпустили.

Мари откладывает ложку в сторону. Ей вдруг становится нехорошо.

На мгновение повисает тишина. Мгновение затягивается. Снаружи поднялся ветер, пламя свечей трепещет от сквозняка. Святоша погружает ложку в суп.

— Я вспомнил про это, когда ты удрала ни с того ни с сего, — говорит он. — Сперва я не сообразил, что к чему, но потом…

Ее голос сделался хриплым.

— Понятно.

Он склоняет голову набок.

— Я думал, ты это еще вчера поняла. На той парковке.

Мари покачивает головой, но ничего не говорит. Он не сводит с нее глаз.

— Я думал, тебе поэтому хотелось поговорить о прощении…

Мари покашливает. Пытается найти свой вдруг пропавший голос. Нащупать самое себя.

— Нет, — произносит она. — Я не хочу говорить о прощении.

Голос не просто хриплый. Он невнятный. Святоша сидит, по-прежнему наклонив голову набок.

— Из собственного опыта скажу — о том, что тяжело, лучше поговорить. Помогает.

Мари делает вдох. Что он себе вообразил? Как он смеет сидеть за ее столом и нести подобную пошлятину? Она поднимает бокал.

— А я скажу из моего собственного опыта — что лучше не соваться не в свое дело.

Он наморщил лоб, кажется, на самом деле удивился.

— Я что, обидел тебя?

— Да.

Он поднимает ложку.

— Суп изумительный.

Мари не шевелится.

— Спасибо. Но надеюсь, второго ты дожидаться не станешь.

Святоша по-прежнему морщит лоб, но продолжает есть.

— Что, настолько обиделась?

— Да.

Он пытается поймать ее взгляд.

— А чего ты ждала?

— В каком смысле?

— Ты что, всерьез считала, что вернешься в Несшё и никто ничего не вспомнит?

— Ничего я не считала. Просто хочу, чтобы меня оставили в покое.

— И однако пригласила меня на ужин?

— Ты сам напросился.

Он чуть улыбается и поднимает бокал.

— Да, — он пригубил вина. — Пожалуй, что и так. А теперь выпил, так что не сразу смогу сесть за руль. Увы.

Глаза Мари сужаются. Но она молчит.

Святоша преспокойно продолжает есть, подбирает кусочком хлеба остатки, прежде чем встать, подойти к плите и снова наполнить тарелку. Как у себя дома, как на собственной кухне.

— Тебе вообще-то чего надо? — говорит Мари, когда он вновь усаживается за стол.

Он отрывает взгляд от тарелки.

— Поговорить с тобой.

Мари отводит глаза, смотрит в свою тарелку. В ней полно крошек, она раскрошила туда ломоть хлеба, даже не заметив. Суп превратился в кашу, но это не важно. Есть ей не хочется. Она выпрямляется и произносит, чеканя ледяным тоном:

— А я не хочу с тобой говорить. Особенно о Боге и прощении.

Святоша торопливо улыбается, продолжая хлебать суп.

— Понимаю. Только ты зря беспокоишься, я не испытываю особой потребности трепаться на эти темы. Я думал просто предложить обмен. Тебе — основы теологии, а мне — часть некоего опыта.

Дрожь прокатывается по позвоночнику, но Мари спокойно сцепляет руки на коленке.