Дрожь прокатывается по позвоночнику, но Мари спокойно сцепляет руки на коленке.

— Опыта?

Святоша делает большой глоток вина и отвечает не сразу.

— Хочется понять, как это, — говорит он. — Что чувствует человек, когда убивает другого человека.

Сердце заходится, я вскакиваю с кровати, шаря руками в поисках опоры. Моргаю в темноте. Где я?

И увидев желтый свет фонарей на шоссе, вспоминаю. Я Мэри, а не Мари. Я в мотеле возле Норчёпинга. Падаю на кровать, включаю ночник и, обхватив себя руками, баюкаю себя, утешая.

Но ведь утешение нужно не только мне. Но и Мари.

Святоша наконец наелся, отодвинулся на несколько сантиметров от стола и, положив ногу на ногу, смотрит на дверь, наморщив лоб. Такое впечатление, что он кого-то ждет, хотя ждать ему, разумеется, некого. Он думает. Ждет своих собственных слов.

— Это роль, — говорит он. — Небольшая, но ответственная. У меня кинопроба на той неделе.

И поворачивается к Мари, та сидит молча и неподвижно по другую сторону стола, пальцы правой руки собирают крошки со скатерти. Святоша откашливается, вид у него вдруг делается умоляющий.

— Еще есть время. Но с этим важно не опоздать.

Голос Мари сходит на шепот.

— С чем?

— Со всем. С красивым выходом. Хорошо отработать роль — тогда получишь другие хорошие роли.

Он тянется к бутылке с вином, наполняет свой пустой бокал. Взгляд Мари отслеживает его движения.

— Я почти ничего не знаю об убийцах, — говорит он. — Только то, что видел по телику. Но хочется, чтобы убийца в этом фильме был живым человеком. Как ты. Хочется узнать, что именно происходит в человеке в тот момент, когда он решается убить.

Мари смаргивает. Горе поднимается из земли, словно столп, подминая все, мысли и чувства, кровь и потроха. Она не может дышать, ей нет больше места в собственном теле. Святоша, отпив вина, смотрит на нее. Его тощее лицо вдруг делается беззащитным.

— Господи, — произносит он. — Ты что, плачешь?

возможные терзания

Ночь. В доме на том берегу спит Мод, и снится ей вечер, давний вечер, и как ласточки расселись на телефонных проводах, словно ноты. Рядом с ней лежит Магнус и смотрит во мрак. Тревога не дает ему уснуть, заползает под кожу, от нее чешутся ладони и язык прилипает к небу. У тревоги есть имя и лицо.

Анастасия.

Прошло три дня, но до сих пор ни одно культурное обозрение не написало о ее самоубийстве. Он мог проследить, как тема ее смерти постепенно переползала из новостных разворотов утренних газет и с первых полос вечерних в нижние колонки и на последние полосы. Но на страницах культурных обозрений все тихо. Это точно, он читал их очень внимательно. Статью за статьей. Столбец за столбцом. Несколько раз ему мерещились скрытые намеки и инсинуации, но, перечитав заголовок и всю статью, он вынужден был признать, что ошибся. О нем там даже речи не было.

Это невыносимо. Как хочется открытого нападения, выпада, на который он ответил бы встречным выпадом, боя и драки, чтобы наконец отстоять свою точку зрения и правомочность своего замысла. Но как защищаться от молчания, он не знает. Тишина его уничтожит.

Внезапно он вскакивает. Ведь МэриМари тоже сидела в Хинсеберге. А теперь она на том берегу озера. Она выступит с разоблачением.

Есть тут теплый свитер?

Спустя несколько минут он уже стоит в своем ялике и распутывает причальный фал. Глаза успели привыкнуть к темноте, он все видит, но не настолько, чтобы развязать тщательно вывязанный морской узел. Нужен нож, надо перерезать веревку.

Он выскакивает на мостки и, сунув руки в карманы, рысцой несется в студию. Холодно, надо было перчатки надеть, но в дом возвращаться не хочется.