— Заездили, мартышки! В прошлый раз одних бананов купили десять килограммов. И что думаете? За два дня съели! Меня пытались ими напихать да не обломилось. Я такую жратву не признаю. И пересел на мясо. А мои на бананах фигуры берегли.

— Ладно, тебя по базарам и магазинам таскают! Меня теща с женой в камерный театр поволокли, симфонический оркестр послушать. Ну как же! Я без него не проживу. Понятное дело, дремать стал и упал меж рядов, не удержался в кресле. Так теща, во медуза сушеная, аж рыдала, что я помешал ей Листа послушать! Шопена бы ей, похоронный марш на всю оставшуюся жизнь! Нет бы дали отдохнуть, даже пожрать не успел. Знаешь, как обидно стало, — ругал своих лоцман.

— Да послал бы ты их! — не выдержал радист.

— А ты своих посылал? Да еще вечером, когда впереди ночь? Попробуй, разверни бабу к себе лицом? На всю ночь спиной отвернется. Одну задницу неделю станешь нюхать!

— Ну уж хрен им в зубы! Попробовала бы моя макака спину показать, я бы тут же смылся б от нее на всю ночь. В городе бабы не в дефиците! Не хватало еще законную уговаривать! Смазал ей по «грибам», сама развернется!

— Ну ты крутой, Степка! Держать бабу под кулаком в постели, это уж слишком! — качал головою Прошка.

— Я тоже свою на коротком поводке держу. Чуть что, цыкну, мигом замолкает, — похвалился кок Жора.

— То-то с синяками на судно приходишь. Это кто тебя разукрашивает? Уж не сосед ли, дверью по нечаянности задевает? — вспомнил старпом улыбчиво.

— Мои соседи сплошь старики пенсионеры. Не только приревновать, подумать не на кого. Сплошь ветераны Первой мировой. Они теперь к бабкам в гости на чай приходят только с леденцами. А синяк получил, когда картину на стену вешал. Не закрепил, она и саданула…

— Надо ж как прицельно, прямо в глаз. И следы от ногтей оставила на половине рожи, расписалась. С характером картина! Ты ее на ночь подальше от себя вешай. А то ненароком до более серьезного доберется, — смеялись рыбаки. Кок, покраснев до макушки, поспешил уйти к себе на камбуз, понимая, что от внимания рыбаков никуда не деться на судне. Они все видят и помнят.

— Я со своей касаткой пять лет воевал. Она мне не только на рюмку, на бокал пива зажиливала. Потому, когда дорывался, надирался так, что домой возвращался только «на бровях». Ну моя враз за каталку и утюг. Короче, вооружалась до зубов. И тут уж без разбору, кто кого чем раньше достанет. Всякое было. Уже и вовсе хотел от нее слинять. Да вовремя увидел пузо, понял что беременная. Когда спросил, мое ли то дите, она разревелась и ответила:

— Да разве чужого стала бы носить под сердцем? Хоть и дурак, но люблю! Может, дитя тебя образумит. Я и онемел! Ничего хорошего от меня не видела, а решилась и родила Егорку. Так вот и поладили мы с ней. Про все договорились. Тихо живем, даже не спорим. В холодильнике водка и пиво стоят всегда. А вот желания к ним не стало.

— А мне наплевать на ваши симфонии со всякими там Чайковскими и Шубертами. Я их нутром не терплю. Как только слышу эту хренатень, у меня в требухе несварение получается, не могу понять своим славянским умом ту занудливость и мрак, какой называют классикой. Ерундель все это! И тащиться на такой концерт меня и под пулеметом никто не заставит, а тем более теща! Я б ей, жабьему выкидышу, устроил бы такой концерт, что она на свое мурло до гроба не смотрела! А что касается бабы, что всю ночь спит, отворотившись от мужика, ну я бы ей устроил облом, да такой, что она всю жизнь до гроба вперед жопою ходила! Ишь, гнида! Зачем в постель к мужику влезла? Иль мозги посеяла? Уронила их в задницу? Я быстро вставил бы их на место! Трахнул бы башкой об угол пару раз.