— Зачем они мне? За что?

— Я у тебя жить буду!

— И что с того? Ты ж внучка! С чужих за еду не беру. Она каждому от Господа! А ты чего придумала? Лучше сапоги себе купи, да шубу, что потеплей! Коли не хватит, я добавлю, — пообещала внучке. Та сидела пристыженная:

— Знаешь, бабуль, меня часто мать попрекала. Как только попрошу у нее денег на плащ или куртку, она тут же стыдит, мол, самой пора зарабатывать. А как, если я училась. Не воровать же мне! Ну, я к отцу. Тот, если у него было, никогда не отказывал и не оговаривал, не спрашивал, на что деньги прошу. Так я у матери вообще перестала просить. Последний раз, когда она позвонила и предложила увидеться, я отказалась. Сбрехала, что времени нет. На самом деле мне выйти было не в чем. Но признаться не хотелось. Я позвонила отцу, и он помог, выручил как всегда.

— Что ж теперь не попросила у Бориса?

— Ты же знаешь, у него другая семья, свои заботы, кажется, у меня брат появился. Стыдно стало просить. Ему самому теперь помочь надо. А я ни у дел, — опустила голову Юлька.

— Эх ты, луковка горькая! Да хоть сколько ни появись детей, каждый дорог, и большой, и малыш. Ведь вон погляди, что с ногами натворила! Вовсе сгубила себя! — положила Юльку на диван, осматривала, ощупывала, прослушивала всю как есть.

— Зачем куришь, бесстыжая? — глянула на внучку строго. Юлька покраснела:

— Я уже бросила, — ответила тихо.

— С час назад за избой окурок выкинула, — буркнула Анна. И продолжила:

— Сколько абортов сделала, два или три?

— Один, — растерялась Юлька.

— Не ври! И сроки были большими. Вовсе с пути сбилась! Это же надо, чуть ни сдохла в своем городе! Как же так себя довела?

— Не повезло мне, баб! Думала, семья получится. А они, козлы, переночуют и отваливают насовсем. Словно их и не было никогда. Видят что в квартире рухлядь, а ни мебель, сама одета плохо, угощенье на столе слабое, начинают понимать, что тут придется самому впрягаться в лямку, а неохота! Зачем вытягивать слабый возок, когда есть бабы с крепким достатком? Каждый хочет жить на всем готовом и не рвать пупок. Тут же еще нет уверенности, что семья состоится. Вот и уходили, бросали меня с первой ночи. А ты спрашиваешь, сколько абортов я сделала? Иль родить их всех было нужно, так чем их кормила б, коль у самой ни каждый день хлеб имелся! А мужику что, он вышел за дверь и забыл имя. Ни один не вернулся, — всхлипнула баба.

— Чего ж принимала, ложилась в постель, коль уверенности не было? Зачем всякого козла привечала в гости! Не зная мужика, постель делила! Иль вовсе про бабью гордость запамятовала?

— О чем ты? Теперь не ваше время. Нынче на четырех баб один мужик приходится. Как его делить? Вот и грызутся меж собой за каждого. Там иной мужик плевка не стоит, а туда же, корчит из себя сокровище. Если его раздеть и посмотреть, сплошное убожество, бухой рахитик, полная никчемность, ни хозяин в доме, ни мужик в постели, сплошная видимость. И таких большинство.

— Оно и раньше так вот было. Правда, что мужиков больше имелось. Нынче молодые умирают. До полусотни не доживают, косят их болезни всякие. Вон раньше в Березняках в каждом доме по два, три мужика жили. Нынче по одному не в каждой избе. Зато старух прорва. И все одинокие, вдовые, а поди ж ты, живут и ничего им не делается. До девяноста лет, да еще с соседними стариками озоруют. Вот тебе и бабки!

— А ты чего одна? Почему себе не сыщешь какого-нибудь лешака. Все веселее было бы коротать время.

— Мне это лихо без нужды. Я на первом обожглась. С тех пор никого к себе не подпустила. А и нельзя тем баловать тому, кто знахарством занят. Запрет на то имеется.

— Но ты же лечишь мужиков!

— Это другое дело.