Шныри, хлюпая «гадами» по луже крови на полу, кинули тело арестанта на носилки и уже хотели вынести его вперед ногами, как стоящий возле двери вертухай, проорал:

— Вы шо, петухи, он же еще живой! Давай разворачивай оглобли!

Шныри послушно развернули носилки и вынесли его из камеры.

— Фескин, что мне сказать корпусному? — спросил вертухай, закрывая двери.

— Вскрылся фраер, — ответил Фескин, и незаметно сунул охраннику в руку червонец.

— Заметано! — ответил охранник и закрыл тяжелые кованые двери.

— Ну что, босота! Все в курсах, что прогон по киче нужно раскидать? — спросил сокамерников Фескин, предчувствуя, что с этой минуты он уже наделен воровской властью.

Уже через несколько минут прогон, написанный Залепой, копировался арестантами. Дед, по кличке Хирувим, плевал на химический карандаш и старательно своим желтым от табака пальцем выводил на клочках бумаги то, что написал вор. Как только работа была сделана, несколько «воровских прогонов» двинулись по тюрьме различными путями. Некоторые с помощью хлебного мякиша крепились к днищу алюминиевых мисок, выдаваемых «баландерами» в обед, другие, с помощью «коней», перебрасывались в соседние камеры через решетки.

Со стороны можно было наблюдать, как десятки нитей опутали наружную сторону тюрьмы и по этим нитям, словно по дорогам, двигались «малявы» из одной камеры в другую. Вертухаи бегали вокруг корпуса с длинным шестом, вооруженным металлическим крючком, и обрывали «дороги» наведенные арестантами. Но взамен оборванных, вновь и вновь появлялись новые, и вся эта круговерть продолжалась бесконечно, сводя усилия вертухаев на нет.

К вечеру того же дня, когда «воровской прогон» уже достиг почти всех камер тюрьмы, двери в хату восемь три с лязгом открылась, и в дверном проеме появились двое НКВДешников, пристально в полумраке осматривая заключенных из-под козырьков своих синих фуражек.

— Что зеньки лупишь, мусор? — послышался голос Сивого. — Говори, че надо!

— Фескин! — обратился охранник. — На выход!

— С хотулями?

— Нет! Пока без хотулей! Кум зовет! — сказал вертухай. — Базарить будет по душам.

Фескин слез с нары и, накидывая на ходу рубашку, вышел из камеры, заложив руки за спину.

— Лицом к стене! — скомандовал один из охранников.

Фескин послушно повернулся лицом к стене, продолжая держать руки за спиной. Один из охранников ощупал его одежду сверху вниз, а другой тем временем закрыл камеру и ткнул большим ключом его в бок.

— Вперед! — скомандовал властный голос охранника, и Саша Фескин под конвоем вступил на чугунную лестницу, ведущую на первый этаж.

Корпус «Американки» напоминал большой квадратный стакан из красного кирпича. Огромные стеклянные окна с первого по третий этаж находились напротив друг друга. По периметру трех этажей выступал металлический балкон с перилами. По центру тюрьмы с первого этажа шла широкая чугунная лестница. На каждом этаже находилось порядка 30 камер, в которых шла своя уголовная жизнь.

Кабинет «кума», как называли «урки», начальника оперативной службы тюрьмы, располагался на первом этаже. Идущий впереди охранник, открыл двери в кабинет и доложил по уставу:

— Товарищ майор, заключенный Фескин, по вашему приказанию доставлен!

— Давай сержант, заводи нового положенца, — сказал майор. — Хочу на нового пахана взглянуть. Цвет блатного мира, мать его…

— Вперед! — скомандовал вертухай, толкнув Фиксу в спину.