|
— Это человек, движимый глупостью. Он отличается леностью и неповоротливым умом. У него нет никакого желания постигать премудрости ремесла и искусства мучителя, осваивать тонкости последовательного разрушения человеческого духа, нюансы психологии, оттенки боли. Это чистый громила, как правило, жирный верзила, над которым издевались слабые, когда он сам был слабым и дохлым. Поэтому он вырос в боли, он ненавидит собственное жирное естество за его необъятные размеры, за то, что оно сделало его неповоротливым и медлительным, за то, что от него отворачиваются девчонки, ну кому охота связываться с таким толстяком, который к тому же наверняка потеет и пыхтит как паровоз. Этот тип просто принимает боль и накапливает ее в себе. Затем, лет через пятнадцать своих мучений, он решает, что настала пора самому стать источником страданий. К этому времени жир, обеспечивший его изгнание из общества, преобразовался в мышцы благодаря алхимии ярости, и наш герой вдруг понял, что в его габаритах тоже есть свои прелести: он способен сокрушить, растоптать, смять, он гигант перед былинкой, распевающий: «Хо-хо-хо-хо, я чую кровь англичанина!» Его способность сопереживать выжжена дотла, растрачена на самого себя. Он не чувствует того, что делает со своим пленником. На нем это никак не отражается. Он энергичен, беспощаден, неудержим. Увы, в нем нет утонченности. Радуйся тому, что не он проведет тебя через страну мучений, а тот, кто многократно мудрее. Ведь крушитель крушит; к этому времени он уже переломал бы тебе все ребра, выбил все зубы, раздробил все пальцы. Твой нос давно превратился бы в свиную отбивную, а если бы твои губы сомкнулись в судороге, ты захлебнулся бы собственными кровью и блевотиной, прежде чем их бы разжали, поскольку наш тип понятия не имеет, какой нерв является ключиком, способным отпереть этот замок. Так что был бы полный кошмар; я дышал бы часто, словно бегун-спринтер, ребята были бы по уши в поту, крови и блевотине — грязно, грязно и, что хуже всего, абсолютно неэффективно. Но если я противопоставлю твоей силе свою, я введу в уравнение твое чувство собственного достоинства и ты найдешь способ одержать надо мной верх. Сколько я ни буду тебя раздирать, сколько мои тяжелые кулаки ни будут бить твое тело, чувство собственного достоинства не устанет подпитывать в тебе ненависть — это анестезирующее средство, заглушающее боль. Стоит дать тебе надежду на победу — и победа будет за тобой.
Далее последовало полотенце. Его туго замотали вокруг лица Свэггера, расплющив ему нос, пережав дыхательные проходы, лишив возможности видеть. Зачем пленить все тело, когда можно пленить одну только голову? Это одно и то же. Клаустрофобия, бич большинства людей, вырвалась на свободу благодаря складкам плотной ткани, стиснувшим лицо, превратившим процесс дыхания в тяжкий труд, бросившим в благодатную почву семена страха, которым в ближайшее время предстояло распуститься пышными цветами. — Затем идет мучитель, который сам терзается раскаянием, — рассуждал Энто, — таких я презираю больше всего. Он слишком хорош для подобного ремесла, и то, что привело его в подвал к животным, которые несут боль, унижение и грязь другому человеческому существу, — это долгая и запутанная история, и нашему герою ужасно хочется поделиться ею с тобой, со всеми мрачными шутками и черным юмором, достойными пера второсортного ирландского писателя, однако ему некогда, он должен поджарить твое хозяйство, прикоснувшись к нему оголенными проводами. «Я очень сожалею. Не думайте обо мне плохо. Я такая же жертва, как и вы. Я отчетливо чувствую вашу боль. Сердцем я с вами. Между нами неразрывная связь, и если вы сломаетесь, тем самым вы избавите нас обоих от следующих мучительных часов. Это в ваших силах. Не вынуждайте меня так поступать. Я этого не хочу, и лишь ваша непреклонность заставляет меня совершать все эти ужасы. Неужели вы не видите, что в моральном и интеллектуальном плане я неизмеримо выше подобного поведения?» Ну как, заметили в причитаниях этого типа бесконечное самолюбование? То, что тебе приходится терпеть боль, касается в первую очередь не тебя, а его. |
