Нет, вот ничего нельзя бросать на самотек, – обязательно пойдет не в ту сторону!

– У английской группы «Битлз» недавно вышел новый альбом. «Вечер трудного дня».

– И? – раздраженно произносит министр. – Русин, сейчас ты попусту тратишь мое время!

– Екатерина Алексеевна! Я слышал песни из этого альбома – он станет сверхпопулярным. Молодежь во всем мире сойдет с ума от их музыки. И у нас в том числе.

– Не говори ерунды, – припечатала Фурцева. – Никто этих «Жуков» у нас слушать не будет!

– Да уже крутят! – иду ва-банк я. – Вся общага университетская гудит. Пластинка уже в Союзе.

Вот теперь министр все-таки отрывается от документов.

– И что ты предлагаешь?

– Комсомольскими собраниями не обойдешься. Нужна более тонкая контригра. Какая-нибудь популярная советская молодежная группа.

– Есть кто-то на примете? – Фурцева все-таки заинтересовалась.

– Меня попросили одному молодому ВИА из Гнесинки текстами помочь. Группа называется «Машина времени».

Министр тяжело вздыхает:

– Какой же ты настырный, Русин! – Потом снимает трубку. – Зоя, посмотри, есть ли у меня «окно» в ближайшие дни?

Пока секретарь сверяется с ее графиком, Фурцева недовольно молчит и лишь постукивает карандашом по столешнице.

– …вечер двадцатого? Запиши на это время прослушивание нового ВИА. – И уже мне бросает: – Привози свою «Машину» в министерство. У нас есть просмотровый зал, послушаем твоих гнесинцев.

Аллилуйя! Я изображаю старомодный поклон и выскакиваю из кабинета. Надо срочно накрутить хвоста «московским соловьям». И три песни – это совсем мало. Надо хотя бы штук пять. Успеваю до Японии? Надо, кровь из носу, успеть!

* * *

Весь день меня не оставляло чувство, что я слегка налажал утром. Все-таки разговор в машине с Викой получился каким-то… неправильным, оставив после себя неприятное послевкусие. Ну вот зачем я напомнил ей про университетских сплетников? Да еще вроде как и отгородился от нее при этом – мол, мне-то что, а вот тебе… Мы же одна команда! Дурака я свалял, короче. Забыл, эгоист Русин, какими ранимыми бывают девушки.

Вечером, когда Вика как ни в чем не бывало встречает меня на Таганке с ужином, чувство вины снова дает о себе знать. Потому что ни упреков, ни обид мне не высказывают. И если бы я не успел хорошо изучить подругу за прошедшие месяцы, то, может, даже и не заметил бы легкую грустинку в ее глазах. Но мы с ней так уже успели сродниться, что чувствуем друг друга иногда и без слов.

Сегодня после разговора с Фурцевой моя интуиция выдала первое серьезное предупреждение – они не отстанут. И дело даже не в ее личном интересе. Просто скажите: как нашим властям выпускать за границу человека, которого в Союзе ничего не держит? Ведь у меня абсолютно ничего нет. Ни родственников, ни семьи, ни крыши над головой. И рычагов воздействия на Русина нет, и даже ниточек, за которые можно дергать. Может, еще и поэтому посыпались на меня сверху милости в виде квартиры и работы в журнале? Теперь вот и о необходимости семьи вспомнили. Набрасывают поводок, привязывают покрепче к родной земле, чтобы не вздумал переметнуться в чужой окоп, и невдомек им, что меня и силком отсюда не выгонишь. Я ради этого окопа сюда и прислан. Буду защищать его грудью, под натовский танк брошусь, если надо…

А ниточки, за которые меня можно дергать, на самом деле уже есть – друзья и Вика. Я вот за ужином попытался себе представить, что кто-то другой встречает меня с работы, сидит со мной за столом и засыпает потом на моем плече.