Что мне не нравилось, мы оказались на открытой местности. Конечно, судя по всему, тут уже давно никого не было. Все забрали обращенные. Вот и вернувшийся Крыл сказал, что до самих пятиэтажек не встретил ни души. Однако смутная тревога не покидала меня. Значит, дело даже не в этом. Тогда в чем?

— Всем боевку накинуть. Гром, ты давай вперед. Все внимательно осматривай, не нравится мне здесь.

— А что осматривать, Шип? — спросила уже «медным» голосом Громуша.

— Не знаю, следы какие-нибудь. Все, что заметишь. Любую странность. Что-то должно вылезти.

Вот как объяснишь женщинам, что такое чуйка у человека, не раз побывавшего на войне? Или почему дикий зверь просыпается в самый темный час и рычит в пустоту? У меня была теория, что существо постоянно пробующее на вкус этот мир, начинает по особому чувствовать опасность. Это отдаленно походит на жизненный опыт. Который, как и половое бессилие, приходит с годами.

Мы значительно снизили скорость передвижения по широкой проселочной улице. Невысокие дома вдоль нее, чаще на два хозяина, равнодушно смотрели на нас. Да еще явно с некоторой издевкой на отсоединенном прицепе неподалеку было выведено «Мирный». Угу, хрен вам, вы меня не проведете.

— Шип, — негромко позвала Громуша, и я понял — что-то нашла.

Дал знак остальным оставаться на месте, а сам пригнулся и добежал до танка. Та стояла возле длинного, разделенного на две части забором выбеленного дома с забитыми снаружи окнами и наклеенной на стекло изнутри бумагой. Единственными, оказавшимися чистыми, даже вроде вымытыми, были дальние от угла окна. В той части двора, которая просматривалась отсюда, росло несколько яблонь, прямо посреди грядок стояла старая чугунная ванна, использовавшаяся когда-то как емкость, рядом остатки деревянной теплицы и сваленные явно для растопки старые рассохшиеся шпалы.

А чего бы и нет? В своей жизни всякое повидал. К примеру, некоторые извращенцы, живущие возле железных дорог, из подобного материала и дома строили. Не знаю, что там потом было со здоровьем хозяев, явно ничего хорошего, но это уже частности.

Но что меня смутило сразу — это запах. Дух десятков немытых тел, мочи, дерьма, чего-то гниющего и тухлого. В приличных домах Парижа и Лондона флер другой. Поэтому меня сразу замутило.

— Вон, — указала Громуша на протоптанную тропинку, не обращая на запах никакого внимания.

С виду ничего такого, но проглядишься и увидишь глубокие следы на земле с темными бурыми пятнами. Точно что-то тяжелое тащили. И не раз. Про бурые пятна и так все ясно — кровь. Вели следы аккурат через двор к задней части дома.

Я толкнул невысокую, мне до груди, деревянную калитку и та поддалась без малейшего сопротивления. Не заперто. Тоже тревожный звоночек. Это место не походило на то, где построили мировой коммунизм и теперь все резко стало общим. А в частных домах, да еще вблизи города, калитки закрывают всегда.

Гром, без лишних разговоров отправилась вперед, я только знаком показал двигаться к незаклеенному окну. Уж больно интересовало, почему мне на подсознательном уровне так не нравится этот дом. Прям хотелось сжечь его и уйти не оглядываясь. Но я привык трансформировать свой страх в нечто вполне себе объяснимое, чтобы потом же его победить.

Заметил лишь, что возле дома запах стал намного резче, будто его самого мочой облили. Но уточнить, кто тут устроил уличный туалет в совсем неподходящем месте не успел.

Длинная очередь и осыпающиеся осколки стекла разорвали гнетущую тишину. Я лишь увидел задранный ствол Калаша, упершийся в небо. Это от неопытности. Стрелок, не особо целясь, выпустил весь рожок, единожды нажав на спусковой крючок. И почти никуда не попал.

Почти — потому что несколько пуль поймала своим могучим телом Гром-баба.