– ...узнать, есть ли среди вас богомольцы? Поднимите руки, плаксы! Можете даже перекреститься, только имейте в виду: здесь это вам не поможет. Да и нигде не поможет, потому что никакого бога нет. Или был когда-то, но вышел покурить и забыл вернуться. В ментовку его, к примеру, забрали и дали двадцать тысяч лет административного ареста за появление в общественном месте в небритом виде. А?! Ах да, чуть не забыл! Если мои слова оскорбляют чьи-то чувства, я готов держать ответ – здесь и сейчас, один на один. Эй, ты! – вдруг заорал Адреналин, запрокинув голову к потолку – как показалось Мирону, прямо в камеру. В зубах у него, как ствол зенитного пулемета, истекала дымом сигарета. – Ты, борода! Выходи один на один! Слабо? Слабо! Может, он и есть, – рассудительно продолжал этот тощий паяц, снова обращаясь к своей аудитории, – да только ему на нас плевать. Надоели мы ему. Много нас стало, за всеми не уследишь, а раз так, то какой вообще смысл обращать на нас внимание? Он нас даже убрать с глаз долой не может! Цунами, тайфуны, землетрясения, засухи, наводнения, пожары, войны – а толку? Как жили, так и живем, как жрали, так и жрем, как гадили, так, блин, и гадим! Чего у него просить, когда он сам уже не рад, что с нами связался?

Мирон поморщился, выпил водки и поспешно перемотал кассету вперед. Весь этот Адреналинов бред он уже слышал и знал почти что наизусть. Странно, но раньше это не казалось ему бредом. Он даже повторял эти речи – перед Филатовым, например, – и повторял от всей души, как свои собственные.

Мирон замычал от неловкости, тяпнул еще водки и включил воспроизведение.

Из динамика хлынул густой плотный рев, вой и улюлюканье толпы. В кругу уже не было Адреналина, теперь там дрались, падали на грязный мокрый пол, вставали, снова падали, и били, и получали удары, и бодались головами в лицо, и увечили друг друга, и сами уродовались безоглядно, как перед концом света, – и, поискав глазами, Мирон отыскал в левом верхнем углу экрана себя. Отвратительная окровавленная харя, вся перекошенная в диком крике, кривлялась, и прыгала, и разевала рот, и потрясала над собой ободранными, в крови и грязи, кулаками...

Тихо выругавшись матом, Мирон сунул в зубы сигарету и отмотал пленку назад. Поэкспериментировав с пультом минуты полторы, он нашел наконец эпизод со своим участием, но досмотреть до конца не смог – было противно. Тогда он выпил еще водки и проверил остальные кассеты. И на всех кассетах был Клуб – Адреналиновы речи, рев толпы, кровь, блевотина, выбитые зубы, перекошенные нечеловеческие лица, мелькающие кулаки, вонзающиеся колени и локти, дикие побоища стенка на стенку – любимое развлечение большинства клубменов... Странно, но теперь, наблюдая за бесконечной чередой драк на экране своего телевизора, Мирон больше не видел в них ни прежней жестокой красоты, ни грации, ни даже особенной ловкости – так, толпа бледных полоумных обезьян, упорно и неуклюже пытающихся стереть друг друга в порошок.

Это было отвратительно. Это было, черт возьми, пога-а-ано! Мирон хотел было выключить телевизор, но потом скрипнул зубами, снова выпил, поставил самую первую кассету и стал смотреть подряд, с начала до конца, ничего не пропуская, – во искупление грехов, так сказать. Он просмотрел три кассеты из четырех, все время подливая себе водки. К концу просмотра он уже хлебал прямо из горлышка, а потом уронил голову на грудь и заснул перед включенным телевизором. Дымящаяся сигарета выпала из его разжавшихся пальцев и упала на затоптанный паркет, но ничего страшного не случилось – сигарета истлела до конца и погасла раньше, чем занялась сухая дубовая древесина.