– Клянусь, если бы у меня были деньги, я бы здесь и минуты лишней не задержалась, – щекоча горячим дыханием щеку Лузгина, с жаром вымолвила Зинаида Александровна. – Все бы бросила, слова бы никому не сказала...

Тут возбуждение господина адвоката, к началу разговора достигшее уже вполне приличных размеров, вдруг резко пошло на убыль, и в близости горячего, упругого и шелковистого женского тела ему почудилось что-то неприятное и даже опасное, словно не женщина рядом с ним лежала, а здоровенная голодная анаконда, способная, по слухам, умять человека в один присест, не затрудняясь даже пережевыванием пищи. Слова бы не сказала... Это что, намек?

– Что мне, в сущности, надо? – все так же нежно бормотала секретарша, лениво обводя наманикюренным пальцем сосок Андрея Никифоровича. – Я закоренелая холостячка с минимальными запросами... Тысяч двести, двести пятьдесят... Это же смешно, ей-богу.

– Действительно, смешно, – напряженным голосом сказал Лузгин, осторожно от нее отодвигаясь. – Двести пятьдесят тысяч! О чем тут, в самом деле, говорить? Смех, да и только!

Возбуждение его увяло совсем, скукожилось и безжизненно завалилось на бок, из горячего, пульсирующего и твердого вдруг сделавшись холодным и сморщенным, как соленый бочковой огурец.

– Конечно, смешно, – сказала Зинаида Александровна, снова придвигаясь к нему вплотную и обхватывая вялое средоточие адвокатской сексуальности своими умелыми пальцами. – Если от семисот пятидесяти отнять двести пятьдесят, останется пятьсот. Полмиллиона! Неужели этого мало? По-моему, вполне приличный стартовый капитал для талантливого юриста в самом расцвете творческих сил!

Смысл этих речей столь разительно контрастировал с ее нежным полусонным голосом и, главное, с умелыми и осторожными движениями ее ловких пальцев, что Андрей Никифорович неожиданно полностью потерял контроль над собой.

– Совсем рехнулась, сука! – взвизгнул он и, оттолкнув Зинаиду Александровну, кубарем скатился с постели. Предмет его мужской гордости при этом чуть было не остался у секретарши в руке, но та, в отличие от шефа, самообладания не потеряла и успела вовремя разжать пальцы. – Ты что, б..., потаскуха, шантажировать меня вздумала?!

– Как это пошло, – грациозно садясь на постели и нашаривая на тумбочке сигареты, с отвращением произнесла Зинаида Александровна. – Царство победившего хама... Какой это, в сущности, нонсенс – интеллигенты в первом поколении! Потри такого интеллигента салфеткой, сними тоненький верхний слой, и обнаружится все тот же хам – грязный, подлый, заскорузлый, ничего не признающий, кроме грубой силы... Жадный... Животное в галстуке.

– Не у всех же бабушки были придворными б...ми, – парировал господин стряпчий, трясущимися руками натягивая штаны. – Надо же, до чего живучая порода! Давили вас, давили... Рептилия замшелая, секретутка с собачьей родословной, а туда же – шантажировать! Денег ей... Париж, блин! Женеву ей подавай!

– Вы забыли надеть белье, – холодно и вместе с тем томно заметила Зинаида Александровна, полулежа на постели в своем натуральном виде и изящно поднося к красивым губам зажженную сигарету. – Боюсь, ваша супруга будет несколько шокирована такой забывчивостью.

– Срать я хотел и на супругу, и на белье, и на тебя, потаскуха, – грубо ответил Лузгин, но трусы свои забытые все же подобрал и, скомкав, затолкал в карман.

Зинаида Александровна величественно и непринужденно пропустила очередное оскорбление мимо ушей. Она боком, очень грациозно села на постели, поджав под себя красивые ноги, и, казалось, целиком сосредоточилась на процессе курения.