Юрий промолчал. Стеклотару Веригин сдавал регулярно, но денег от этого, увы, не прибавлялось – слишком уж он любил выпить. Так что о джипе с лебедкой – кстати, почему именно с лебедкой? – Сереге оставалось только мечтать.

– Ничего, если мы на кухне сядем? – поспешно спросил Юрий. – Там и к холодильнику поближе, и вообще...

– Верное решение! – с энтузиазмом откликнулся Веригин. – Это у них, в Европах, на кухне квасить вроде как западло. А для нас, русских людей, милее места нету. Ну, разве что хорошая баня.

– Или сортир, – не удержался Юрий.

Они уже были на кухне, и он, склонившись над открытой дверцей холодильника, переправлял на стол его содержимое.

– Не скажи, – откликнулся Веригин и далеко вытянул шею, чтобы через плечо Юрия заглянуть в холодильник. Тарелка с вялыми огурцами все еще была у него в руках. – Не скажи, Юрик. Сортир – место уединенное, интеллектуальное. Посидеть, подумать, газетку почитать или книжку какую... В сортир компанией не ходят, там не пообщаешься, а вот на кухне – это да! Я вот все мечтаю купить маленький телевизор – ну, вроде автомобильного, – и в сортир поставить. А что? Чего время-то даром терять? Знаешь, как оно бывает, когда по нужде надо, а по ящику футбол? Помереть можно, рекламы дожидаясь! Тем более в этом году чемпионат.

– Чего чемпионат? – спросил Юрий, выставляя на накрытый стол бутылку "гжелки". – России или Европы?

– Тундра ты, Юрик, – сказал Веригин, глядя при этом почему-то не на Юрия, а на бутылку, как будто она его гипнотизировала. – Чемпионат мира! Разве можно таких вещей не знать?

– Можно, как видишь, – сказал Юрий, садясь. – Ну, за чемпионат?

– Давай! – воскликнул Веригин, хватаясь за рюмку. – За чемпионат! За наших! Может, они хотя бы в полуфинал выйдут.

– Сомневаюсь, – сказал Юрий, но "за наших ребят" выпил.

Было скучно, клонило в сон, и даже водка шла в горло нехотя, будто через силу. Веригин безумно раздражал Юрия, и оставалось лишь сожалеть о том, что это не Мирон – тому, по крайней мере, можно было бы сунуть разок в зубы, чтобы заткнулся, и он бы не обиделся. А этот обидится. Даже если его не бить, а просто честно сказать: извини, мол, Серега, что-то я устал, спать хочу, а ты забирай свои огурцы и шагай домой, – обидится насмерть, как будто ему в глаз плюнули. Сам себя не уважает, а от других уважения требует, недотыкомка...

– Серега, – сказал он, – ты не обидишься, если я тебе в морду дам?

Веригин поперхнулся куском сервелата, перестал жевать и отодвинулся от стола. Лицо у него вытянулось, за щекой, как чудовищный флюс, топорщился комок непрожеванной колбасы.

– Ты чего? – настороженно спросил он. – Совсем, что ли, окосел с двух рюмок? Что за народ пошел! Пробку понюхает и сразу драться. Не ожидал я от тебя, Юрик. Я думал, ты мне друг, а ты после ста граммов коней швырять начинаешь...

Юрий смутился. "Что это я, в самом деле? – подумал он. – Правда, что ли, окосел? Да нет, как будто трезвый... Это Мирон, змей ядовитый, меня заразил своим сумасшествием. А с другой стороны, где это написано, что я обязан сидеть и терпеть вот этого дурака?"

– Извини, – сказал он. – Это я так сболтнул, сам не знаю почему... Подумалось вдруг: бывают же, наверное, на свете люди, которым нравится в морду получать.