Это была правда. Сидяков действительно регулярно посещал Клуб и дрался с угрюмой яростью раненого тиранозавра. Однако в Клуб приходили разные люди, и далеко не все они всерьез воспринимали Адреналиновы бредни. Глядя на этих людей, Зимин невольно ловил себя на скользкой аналогии с христианством. Сколько на Руси православных? Сколько народу ходит в церковь, крестится, проезжая мимо нее в машине, крестит своих детей и палец о палец не ударяет в дни церковных праздников? Много. Ох, много! А много ли таких, что живут согласно заповедям Христовым? Раз-два – и обчелся. То же и с Адреналиновой новой верой, или философией, или как там он ее называет...

Зимин, например, остыл довольно быстро; что же до государственного аудитора, принципиального карьериста Сидякова, так тот и вовсе не загорался. Посещения Клуба помогали ему, как и Зимину и множеству других клубменов, разрядиться, снять стресс, дать выход накопившейся за неделю агрессии, но и только. Это был своеобразный наркотик, но на разных людей он действовал по-разному. Адреналину, например, а также некоторым его самым верным последователям он как ударил в голову, так больше и не отпускал. Необратимые изменения психики – вот как это называется. У людей же психически здоровых и крепких действие этого наркотика начиналось и заканчивалось на уровне мышечных реакций и простейших рефлексов: подрался – хорошо, не подрался – плохо. Сидяков же, черт бы его побрал, обладал психикой такой устойчивой, что впору задаться вопросом: а есть ли она у него вообще, эта самая психика?

И вот теперь в руках этого человека находилась судьба Адреналиновой фирмы, самого Адреналина и отчасти Семена Зимина. А Адреналин и в ус не дул!

– Спокойно, Сеня, – сказал он, – не суетись. Я с ним сам поговорю, он и отстанет. Только не сейчас, ладно? Чуток попозже.

Зимин в ответ лишь тоскливо вздохнул. С того момента, когда стало ясно, что дело пахнет керосином, он разговаривал с Сидяковым раз десять. Разговаривал по-разному: и на жалость бил, и клубной солидарностью тряс, и просил, и умолял, и с подарками подъезжал, и даже деньги совал, – но Сидяков был непоколебим. Он со дня на день ожидал повышения, и сомнительные истории ему сейчас были ни к чему. Зато громкий процесс над растратчиком Адреналином оказался бы для его карьеры весьма полезным, и Сидяков даже не думал это скрывать. Он был предельно откровенен с Зиминым, в лучших традициях Клуба, и окончательно умыл Зимина при помощи Адреналиновой же проклятущей философии: каждый за себя, выживает сильнейший, альтруизм и взаимопомощь – дерьмо собачье.

Все это Зимин изложил Адреналину подробнейшим образом, но тот опять лишь рукой махнул, будто муху отгонял.

– Переживем, Сеня, – сказал он. – Прорвемся. Знаешь, какое у меня ощущение? У меня, Сеня, предчувствие, что все это как-нибудь само рассосется. Раньше рассасывалось и теперь рассосется. Впервой, что ли?

У Зимина даже дух захватило от таких речей. Рассосется! Как же ему было не рассосаться, когда рядом всегда оказывался Сеня Зимин? Его стараниями все и рассасывалось, но Адреналин-то об этом даже не догадывался, а если догадывался когда-то, то теперь уже забыл...

Словом, Зимин понял, что действовать ему снова придется в одиночку: думать, решать, утрясать и заглаживать, чтобы все было, как всегда, шито-крыто. И он предпринял кое-какие меры, весьма действенные, прибегнув к одному апробированному способу, но тут в Клуб приперся этот дурак подполковник, и все опять полетело к чертям, застопорилось и отложилось на неопределенный срок. А главное, опять нужно было рыскать по городу в поисках необходимых реактивов – это первого-то января! – а потом ехать на дачу, пробиваться сквозь сугробы, печку топить, мерзнуть и всю ночь сидеть в подвале над перегонной установкой – смешивать, выверять пропорции, добавлять, разводить, опять смешивать.