Эверт Гренс дрожал.

Какая дьявольская ложь.

Во что он верил? Что Бенгт – само воплощение правды и только правды?

Он сел за рабочий стол, и мысли его крутились вокруг видеокассеты, которую большую половину дня он носил в кармане, а потом бросил в Меларен.

Сейчас я лгу.

Ради Лены.

Ваша сраная правда.

Я вру, чтобы скрыть твою ложь.

Эверт Гренс придвинул к себе картонную коробку, которая стояла у него на столе. Он снял с нее крышку. Там лежали и вещи, пару часов назад изъятые при обыске у Алены Слюсаревой.

Он взял коробку в руки и перевернул кверху дном. Ее жизнь на его столе. Вещей было немного, да и сколько человек в бегах может с собой взять? Он по одной брал их и рассматривал.

Зажим для денег, и в нем несколько тысячных купюр – плата за то, что она раздвигала ноги по двенадцать раз на дню в течение трех лет.

Дневник. Он сломал замок и перелистал страницы, усеянные кириллицей, – длинные слова, которых он не понимал.

Пара дешевых пластмассовых солнечных очков. Такие покупают по случаю, проходя мимо.

Мобильный телефон. Довольно новый, с множеством функций, которыми пользовались со знанием дела.

Обычный пассажирский билет с сегодняшней датой – шестое июня. На маршрут Стокгольм‑Клайпеда. Он посмотрел на часы: скоро билет будет недействителен.

Еще раз взглянул на рассыпанную перед ним жизнь Алены Слюсаревой, а потом сгреб все это обратно в коробку.

Быстро пробежал глазами протокол задержания, подписал его и положил к другим документам.

Гренс знал больше, чем хотелось ему самому.

И теперь он все же должен ее допросить.

А она скажет ему именно то, что он не хочет слышать. Так что он выслушает и тут же забудет, а ее попросит собрать манатки и отправиться домой.

Ради Лены. Не ради тебя. Ради нее.

Гренс встал и пошел через коридор, к лифтам, а оттуда в КПЗ к начальнику охраны.

Он подождал, а потом они вместе отправились в камеру, где уже полтора часа сидела Алена Слюсарева. Охранник, как обычно, сперва заглянул в четырехугольный глазок посреди двери. Она сидела там. На узких нарах, наклонившись вперед и склонив голову до колен. Темные волосы закрывали лицо.

Охранник открыл дверь, и Гренс зашел в серую неуютную комнату. Она подняла заплаканные глаза. Он кивнул ей:

– Ты, конечно, говоришь по‑шведски?

– Немного.

– Отлично. Я должен тебя допросить. Мы присядем оба тут на нары, но между нами будет диктофон. Понимаешь?

– Зачем?

Алена Слюсарева вся сжалась. Так она делала, когда клиент входил в нее слишком сильно и у нее начинал ныть низ живота. Тогда ей казалось, что так ее никто не видит.

Допрос ведет Эверт Гренс (Э. Г.): Ты меня помнишь?

Алена Слюсарева (А. С.): Там, в квартире. Ты полицейский, который двинул дубинкой ему в живот. Диме Шмаровозу. Он аж повалился.

Э. Г.: Значит, ты это видела. А почему все‑таки убежала?

А. С.: Я увидела Бенгта Нордвалля, вот почему. Запаниковала. Хотела просто сбежать.

Он сидел рядом с молодой женщиной из Прибалтики на узких нарах в КПЗ. Спина болела после ночи, проведенной на диванчике в кабинете, ноги просто ныли, как обычно. Без особых причин. Он устал. Он не хотел тут сидеть и закапывать в дерьмо единственную зацепку в этом деле. Не говоря уже о собственной гордости и самоуважении. Он ненавидел ложь, которая легла на него тяжким грузом, но он будет лгать и дальше – у него нет другого выхода.

А.