– Ага, календари.

Продолжая улыбаться, Афанасий прошел в дальний угол, ухватил за подлокотники кожаное кресло Стаса, не поленился прокатить его через весь зал, лавируя между тренажерами, и удобно расположился в этом кресле напротив сидящих на скамье Витька и Александры.

– А у меня тех календарей дома целая книжная полка.

Афанасий развалился в кресле, закинув ногу на ногу.

Витек как-то сразу почувствовал себя неуютно на своей скамье – как холоп на приеме у барина.

– А у меня на даче домна, – как бы в задумчивости пробормотала себе под нос Александра. – А на хрена тебе домна? А я в нем живу на…

– Чего ты там гундишь, Сашенька? – ласково спросил Афанасий.

– Да вот думаю, что не так ты прост, Афонюшка, как хочешь казаться.

– Так то мы все, Сашуль, не пальцем деланы, – развел руками Афанасий. – Вы вон беспределом занимаетесь не пойми с какой радости, – Афанасий кивнул на распятого, – а мы вот…

– …в гости по такому случаю, – закончила за него Александра. – Кончай Ваньку валять, Афоня, говори, чего приперся.

– Неласковая ты что-то сегодня, Саша, – покачал головой Афанасий. Улыбка сползла с его лица.

Куда подевался благодушный увалень? Человек в кресле изменился мгновенно, как меняется волк, сбрасывающий овечью шкуру. На его лице резко обозначились скулы, уши прижались к голове, как у готовящегося к прыжку хищного зверя, а в прищуренных глазах появилась пустота, жуткая своим отсутствием жизни. Словно из живого, пусть жестокого лица кто-то вынул глазные яблоки и вставил холодные фарфоровые шарики.

– Но это ты зря. Я к тебе с предложением, а ты как не родному: «Чего приперся…»

– Не приведи господь такого родственничка, – каким-то механическим голосом произнесла Александра.

Витек заметил, что ее дыхание вдруг стало настолько ровным и незаметным, что, перестань она говорить, можно было бы подумать, что на скамейке сидит статуя. Ее грудь перестала вздыматься в такт вдохам-выдохам, и даже глаза перестали мигать, уставившись отсутствующим взглядом куда-то сквозь лицо Афанасия. – Шел бы ты, Афоня, со своей кодлой обратно, качаться в тот подвал, откуда мы со Стасом тебя вытащили.

– И это ты, Сашуль, зря сказала, – произнес Афанасий. – Чего вы в этом городе стоите без меня и моей кодлы? Ну, чего ты замерла? Боишься? Это правильно, что боишься.

Афанасий отодвинул полу куртки и нарочито медленно вытащил из-за ремня свой любимый «Узи».

– Молодцы евреи, уважаю, – сказал он, погладив автомат по стволу. – Что ни придумают, все интернациональное и на века. Что капитализм, что религию, что вот ствол путевый… А, так это я к чему, собственно? Предложение у меня к тебе будет, Саш. Чисто деловое, не подумай чего.

Александра продолжала сидеть без движения.

Витек тоже сидел. А чего делать, когда твой собеседник в трех шагах от тебя пистолет-пулемет эдак ненавязчиво демонстрирует? Сидеть и слушать, чего еще остается.

– Я так ситуацию понимаю, – продолжал Афанасий, пристроив оружие на колено и почесывая курок ногтем указательного пальца. – Тот узкоглазый, что тут шарился, это и есть настоящий хозяин всего этого…

Афанасий обвел стволом автомата пространство вокруг и водрузил его обратно на колено, небрежно направив ствол в пространство между Витьком и Александрой.

– Или курьер от хозяина, что, впрочем, неважно. Клуб этот ваш хозяин тут замастырил для отвода глаз, и вас в него посадил, типа вы тут хозяева и новые русские.