Олег накрыл обнявшие его руки жены своими, холодными от озерной воды, а через пару мгновений уже обернулся и жадно поцеловал, а там и вовсе стащил с нее рубаху. Потом опустился на траву, потянул Алёну за собой – аккуратно, бережно, усаживая сверху. Ему-то ничего не будет, а ее по холодной мокрой траве валять – дурное. Алатырница это заметила, засмеялась тихо, радостно – не оттого, что было смешно, а просто так, от счастья, и охотно, без стеснения, поддержала этот порыв. Она вечером приехала, и хотя без малого всю ночь миловались, все одно никак насытиться не выходило.

Некоторое время спустя Алёна расслабленно лежала на груди любимого мужчины, наслаждалась медленными, успокаивающими прикосновениями и чувствовала себя совершенно счастливой.

То есть почти. Было одно, что портило ей настроение: необходимость уже совсем скоро, на рассвете следующего дня, возвращаться на заставу. И хотя тут рядом, и Олег нередко приезжал сам, но все равно за прошедшие три года такая жизнь успела надоесть. И ей, и ему тоже. Но молчал, хотя порой явно хотел высказаться, и за это Алёна была благодарна, и любила его, кажется, с каждой разлукой и каждой встречей пуще прежнего.

Не сказал он ничего даже тогда, когда ее небольшой отряд после землетрясения и обвала пропал в горах. Олег тогда словно почуял что, явился на заставу без какой-либо причины, а когда ясно стало, что произошло, именно он их и нашел, одного убитым, двоих, включая Алёну, ранеными. Нашел и тропу к ним сам сделал, потому что не подобраться было. И потом только глянул дико да сжал жену в объятиях так, что едва ребра не переломал. Командир заставы диву давался и никак поверить не мог, что воевода заставу не разнес за то, что чернявую его не уберегли.

В тот раз Алёне стало перед ним нестерпимо стыдно. Особенно потому, что не ругался, не требовал ничего и все понял. Ее дальнейшую, после окончания обязательного срока, службу они никогда не обсуждали – кажется, Олег просто боялся обидеть и давить не хотел, – но именно тогда алатырница твердо решила, что на заставе не задержится. И с тех пор только укрепилась в этом решении.

Два месяца с небольшим осталось подождать, и тогда уж они не расстанутся. А позже, как в полях урожай соберут, можно будет наконец к деду выбраться. Письмовная шкатулка есть, и новости все алатырница знала, но это все равно не то. И даже, может, до Китежа добраться. Во дворце делать нечего, а вот Ульяну с ее мужем Алёна бы с удовольствием проведала, та давно звала.

Вышла замуж боярышня недавно, меньше года назад, и, к удивлению Алёны, за знакомого ей княжичева дружка – Владислава Турова, соседа своего. Оказалось, тот давно на Ульяну с интересом поглядывал, а потом, после ее отъезда, дослужил положенный срок и отправился следом. Боярышня, тосковавшая о великом князе, поначалу с радостью встретила старого знакомца как способ отвлечься. А тот показал себя настойчивым и терпеливым и помаленьку, полегоньку, не нахрапом, а долгой старательной осадой, но своего добился.

Как писала Ульяна, она и сама не заметила, как так вышло, что знакомый молчаливый парень потихоньку стал своим, родным, любимым. Зато Алёна очень хорошо это все видела по письмам, в которых поначалу то и дело мелькал великий князь и мысли подруги о нем, но постепенно его становилось все меньше, пока вовсе не пропал, уступив место Владу, который и то, и это, и с братьями подружился, и матушка при нем всегда улыбалась и в Навь ушла счастливой, без малого через месяц после свадьбы. Но писать об этом алатырница не стала, только порадовалась за подругу, которая переболела первой любовью и нашла свое счастье совсем рядом.