Олег снял чурбак с колоды и сел на его место, с интересом приготовился слушать. Еманов не любил долгих рассуждений, пускался в них крайне редко, но зато если уж пускался – не попусту.

– Небось встречал таких типов, которые считают себя хорошими да пригожими, только народ вокруг них все злой, не ценит никак, не видит, что за сокровище тут ходит?

– Бывало, да, – подтвердил воевода, окончательно заинтересованный – уж больно неожиданно старик начал.

– Если разбираться, то такое едва ли не про всех людей справедливо – у кого меньше, у кого больше, от характера зависит. Себя-то всякий любит, всякий себе добра желает, всякий себя плохим не считает. Но только в глазах того, кто на тебя смотрит, можно увидеть то, какой ты в самом деле есть, а не каким себя мнишь, и если внутри гниль да труха, оттого тебя люди и сторонятся, – признать это мало кто способен. Вот и плачутся, что не ценят. Ясное дело, не в одни глаза смотреть надо, а по всем вокруг. К примеру, если враги тебя боятся – значит, противник ты грозный, опасный, а вот если родные дети – то не взыщи, значит, жесток без меры, а то и трусоват, раз слабых обижаешь почем зря. И вот сколько я живу, а ни одного, кого бы ни за что все окрест шпыняли, не встречал. Чтобы внутри был и хорош, и честен, и надежен, а все бы кругом его сторонились. Так чтобы совсем все. Что, не согласен?

– Да спорно как-то. Бывает, от людей из-за суеверий каких-то шарахаются. Или по воле кого-нибудь, кто остальных убедить умеет.

– Ну ладно, – со смешком согласился Еманов. – Ты уж совсем крайности говоришь, и не встречал я такого ни разу, но отчего бы и не быть. Давай тогда так: в большинстве-то случаев я прав?

– Пожалуй, – не стал спорить Олег, догадываясь, к чему старик клонит.

– Ну так вот. Мало кто из людей умеет угадывать, что о нем взаправду думают окружающие и каким его считают. Я не жрица и не могу сказать, что у Матушки на уме было, когда она людей делала, но вряд ли что дурное и небось намеренно так устроила. Трудно это, всегда точно знать, как к тебе относятся, а значит – какой ты есть. Я не стал тебе тогда говорить, когда ты про янтарь этот рассказывал, но по мне, так Озерица тебя одной рукой одарила, а другой испытание назначила. Уж не знаю, намеренно, или оно у богов само собой всегда получается, или уж вовсе случайно вышло – они-то небось нас и так насквозь видят, им такой сложности, может, и не понять. Судить тебя за то, что пытался от этого увильнуть, не мне. Я на твоем месте, может, струхнул бы еще пуще, кто знает! Но одно точно сказать могу: если ты про повязку свою забыл, это точно добрый знак. Я потому и заметил. И что на Озерицу – тоже хорошо. Видимо, чем-то ты ее порадовал, раз в этом помогла.

– Да при чем тут Озерица? – пробормотал Олег и ответил, не дожидаясь вопроса: – Алёна. Я из-за нее про повязку эту забыл.

– Ну, добро! – после недолгого молчания решил Еманов, поднялся, хлопнул воеводу узкой и твердой, как доска, ладонью по плечу. – Идем, ночь уже, надо отдохнуть с дороги. Оно, конечно, дело молодое, понимаю, что спать вы не больно-то будете, но все одно до рассвета подниму.

– Да уж как-нибудь поднимусь, не ворчи, – отмахнулся воевода.

Он так и не понял почему, но после этого разговора со стариком, особенно после последней его части, на душе стало так легко и спокойно, как не было на его памяти никогда. Может, чего-то он не понял в сказанном и многого не понимал в жизни, но одно знал точно: вот теперь, именно теперь, он в этом мире свой.