В поисках адреса он пересмотрел лежащие на столе бумаги, но вчерашнего протокола найти нигде не мог. Он его писал? Наверняка ведь писал. А что сделал с ним потом? Тогда он спешил в больницу на Варшавской, так может взял с собой? Нет, в этом нет смысла, подобного он не сделал бы, в папке всегда поддерживался идеальный порядок, а в карманах никогда ничего не держал. Для него карманы вообще могли бы и не существовать. Выходит, выбросил.

Он присел на корточки и вытащил из-под письменного стола проволочную корзинку. Находящийся в средине мешок из полиэтилена был пуст, словно домашний бар алкоголика.

Шацкий тяжело вздохнул.

7

У каждого поводка всегда имеются два конца. У капитана крупнотоннажного мореплавания Томаша Шульца совершенно не было желания вытаскивать вторую руку из теплого кармана, так что он воспользовался той, в которой держал поводок, чтобы до конца тянуть молнию непромокаемой куртки и тем самым получше защититься от погоды. Этим движением он потянул за шею своего глупенького лабрадора, который радостно дернулся, из-за чего капитан Шульц поскользнулся и чудом не рухнул в разъезженную грязевую реку, названную каким-то чиновником-юмористом улицей Рувней.

Жена успела придержать мужа за локоть в самый последний момент.

— А вот знаешь, о чем я думаю? — спросил тот.

— К сожалению, моя жизнь бедна на этот фрагмент знаний.

— Я думаю о том, в скольких местах на свете мы были вместе.

— Если верить нашей карте, то в двадцати восьми странах.

Томаш Шульц кивнул. Он считал вчера, и у него вышло именно столько же. Их карта была чем-то вроде светского домашнего алтаря; на огромном эллипсе с политической картой мира шпильками с цветными головками они отмечали все посещенные ими места. Красная головка — это там, где они были всей семьей, с детьми; оранжевая — если отправились туда вдвоем; синий цвет был зарезервирован для него, зеленый — для нее. Когда дети подросли и уже начали ездить самостоятельно, они прибавили шпильки с белыми головками для дочки, и с желтыми для сына. Шесть цветов с кубика Рубика.

— А хоть где-нибудь видели бы мы место, чтобы дома ставили в чистом поле? Где обложенные песчаником дворцы с коваными оградами и гранитными подъездными дорогами стоят вдоль реки из грязи?

Супруга отрицательно покачала головой.

— И вот скажи мне, ну что в этой чертовой стране не так? Что это вообще за грязеленд, в котором разрешают строить дома, подключать воду и электроэнергию, а дорогу вечно оставляют на следующую декаду? Это что, какой-то заговор? Что, тянут взятки с фирм, производящих машины-внедорожники? Или с мастерских, ремонтирующих подвески? С автомоек? С химчисток?

— И не забудь про ортопедов.

— И зачем мы вообще выходим в такую погоду?

Шульцу тяжело было перестать бурчать, когда уже начал.

— У нас собака.

Это правда, собака у них имелась. В связи с чем, сейчас они бродили по грязи своей малой родины, в самый уродливый, самый отвратительный, наиболее паскудный день в году. Потому что у них имелась собака. По кличке Бруно.

Пара отошла от дороги. Томаш спустил Бруно с поводка. Сейчас они находились в новой части поселка, в это время суток такой же безлюдной, как Припять. Жители пытались заработать на выплату очередного взноса по кредиту, а если дома и остались дети с матерями или бабушками, то наверняка тщательно укрытые перед кошмарной погодой.

Бруно носился по покрытым грязью ямам, разбрызгивая стоячую воду, при этом меняя свой шоколадный окрас на кремовый, потому что грязь в этой части Вармии имела как раз такой оттенок. В какой-то момент пес остановился и залаял.

Пара его хозяев тоже остановилась, обменялась взглядами. Бруно практически никогда не лаял. Хозяева даже спросили у ветеринара, все ли в порядке с голосовыми связками.