Девлин судорожно глотнул воздух, однако бокал в его руке не дрогнул.

— Ну что же, за лучшую в мире дружбу. — Он выпил. — И что будет теперь?

— С кем? С тобой?

— С тобой, идиот! Куда ты теперь денешься, Гарри? Домой, на российские просторы? — Он покачал головой и повернулся к Тане: — Если не ошибаюсь, Россия ему тоже не родина?

Но Кассен не чувствовал ни гнева, ни отчаяния. Всю свою жизнь он играл какую-нибудь роль, культивируя в себе то профессиональное спокойствие, которое необходимо любому исполнителю в его работе.

Для истинных чувств в этой жизни оставалось слишком мало места.

Любой поступок, плохой или хороший, представлял собой всего лишь реакцию на определенную данность, являлся составной частью сценического образа. Так, во всяком случае, он сам себе внушал. Тем не менее Девлин ему нравился, и так оно и было в действительности. А девушка? Вот уж кому совсем не хотелось причинять вреда.

Девлин, словно чувствуя многое из того, что происходило в этот момент в душе Кассена, тихо спросил:

— Куда ты собираешься бежать, Гарри? Разве есть где-нибудь на свете место для тебя?

— Нет, — спокойно ответил Кассен. — Нигде. И спрятаться тоже некуда. После всего, что я натворил, твои друзья из ИРА убрали бы меня, ни минуты не задумываясь. И Фергюсону я живым не нужен. Что он от этого выиграет? Я ему только в тягость.

— Да. Ваши тоже будут не в восторге. Если ты вернешься в Москву, тебя наверняка упрячут в лагерь. Ведь в конечном счете тебя раскрыли, а таких не очень-то жалуют.

— Верно. — Кассен кивнул. — Но тут есть еще одна тонкость: меня не хотят заполучить обратно, меня хотят ликвидировать. И они уже пытались сделать это. Но все кончилось только новыми заботами для русских.

После такого объяснения возникла вполне понятная пауза. Потом Таня спросила:

— Так что же все-таки вы собираетесь делать?

— Бог его знает, — ответил он. — Я теперь живой труп, дитя мое. Лайам это понимает. И он прав. Мне просто некуда бежать. Ни сегодня, ни завтра, ни через неделю. Если я останусь в Ирландии — меня прикончат Макгинесс и его люди, да, Лайам?

— Это уж точно.

Кассен поднялся и прошелся взад-вперед по комнате, опустив пистолет. Потом обратился к Тане.

— Так вы находите, что тогда в Друморе жизнь слишком жестоко обошлась с маленькой девочкой? А вы знаете, сколько мне тогда было лет? Ровно двадцать. Жизнь обошлась со мной не менее жестоко, когда мой отец оказался на виселице. Потом еще раз, когда мать объявила, что берет меня с собой в Россию. Потом еще раз, когда Черни разыскал меня пятнадцатилетним мальчишкой в расчете на будущий интерес КГБ. — Он снова сел, помолчал.

— Если бы моя мать оставила меня в покое, кто знает, может, свои единственный великий талант я использовал бы по-другому? Может быть, теперь я бы играл в Эбби Тиэтр, в Оли Вике или в Стратфорде? А вместо этого…

Девлина охватила глубокая печаль, и на миг он забыл все, кроме того факта, что много лет подряд этот человек нравился ему больше чем все остальные.

— Такова жизнь, — констатировал он. — Всегда находится какая-нибудь сволочь, которая тобой командует.

— Определяет нашу жизнь, ты хочешь сказать? — спросил Кассен. — Учителя, полиция, профсоюзные боссы, политики, родители?

— И даже священники, — мягко добавил Девлин.

— Да. Думаю, я понял наконец лозунг анархистов «Убей авторитет — сегодня».