– Город пал нынче утром, – сообщил галл.

– А где Спартак? – спросил я.

Он указал на дорогу:

– Фракийцы встали лагерем, огородившись своим частоколом, к северу от города. А взяли его мы, галлы, сами взяли!

– Мои поздравления, – сказал я без особого энтузиазма, поскольку знал, что по улицам сейчас реками течет кровь.

После чего толкнул Рема, послав его вперед, и поехал дальше. Позади меня двигалась вся наша колонна, всадники вели коней в поводу, а бывшие рабы молча топали за ними. Они при этом почти не издавали шума, поскольку ноги у них были босы – в отличие от римских легионеров с их подкованными гвоздями сапожками, способными прошагать много миль, особенно по вымощенным камнем дорогам. Я вернулся назад и приказал Нергалу разбить лагерь в миле от города и ждать меня там. Сам же взял с собой Гафарна, Галлию, Диану, Праксиму и Руби, поскольку не желал терять их из виду в присутствии сотен осатаневших от вида крови галлов. Десять минут спустя мы оказались у ворот лагеря, который Акмон ставил всегда, где бы войско ни располагалось на ночлег; он выглядел точно так же, как все предыдущие разы – ровные ряды палаток и прекрасно проложенные проходы между ними. Спартак и Клавдия были рады нас видеть, последовали объятия, потом он настоял, чтобы мы разделили с ними ужин. Клавдия, как обычно, готовила, но Спартак настоял, чтобы все мы ей помогали. Потом, когда мы уже сидели, ели, шутили и пили вино, Спартак рассказал, как Меатапонт пал под ударами Крикса и его галлов. Как и большинство других римских городов, он был окружен стеной длиной в четыре мили. Интересно отметить, что он располагался на удалении от берега, а с морем был связан каналом около пяти миль длиной. В день, когда началась осада, некоторые жители пытались бежать водным путем, но ширина канала составляла всего сорок футов, и Спартак приказал своим людям встать на обоих его берегах. Когда лодки, до отказа набитые живым человеческим грузом, добрались дотуда, их забросали камнями, горящими факелами и пилумами. С полдюжины лодок попытались прорваться к морю, но все были остановлены и подожжены. Большинство пассажиров сгорели заживо, некоторые утонули, и лишь нескольким удалось добраться до берега канала, где их порубили на куски. Больше лодок из города не выходило.

Я заметил, что Спартак, рассказывая о том, как он вел осаду города, то и дело наполнял свою чашу вином и опустошал ее. Через неделю осады, когда гарнизон и жители успели убедиться в силе войска, что стоит под их стенами, Спартак послал парламентера под флагом перемирия, который предложил горожанам свободный выход из города при условии, что они уйдут только в одежде, что на них была.

– Но мы ведь всего лишь рабы, и когда они открыли ворота, чтобы пропустить парламентера, они его убили, отрубили ему голову и сбросили с городской стены. – Спартак отпил еще вина.

– Что за этим последовало, стало настоящей резней, потому что парламентером был галл. Когда Крикс увидел, что с ним сделали, он послал своих людей штурмовать стены. Поначалу они несли тяжелые потери, многих перебили стрелами и дротиками, но горожане забыли, что если город можно покинуть на лодках по каналу, то и в город можно попасть тем же путем. Крикс отобрал всех, кто умел плавать, те прыгнули в канал и проплыли в город. Должен признать, это оказалось хитроумной задумкой, и пока гарнизон оборонял стены, люди Крикса ворвались в город как стая чумных крыс. Тут же раздались крики и вопли, не смолкавшие много часов. И только когда со всеми покончили, они открыли городские ворота.

– Кто, римляне? – спросил я.