Войдя в номер, я сразу замечаю, что храпа не слышно, а в спальне горит свет. Сара уже не спит. Я тут же сам с собой договариваюсь: если Сара читает, смотрит телевизор или просто там околачивается, я заказываю ей кофе, выклянчиваю у портье несколько баксов, отправляю ее домой на такси, и никакой ерунды. А вот если я войду в спальню и обнаружу ее гибкое податливое тело под одеялами — на одеялах — среди одеял — нагое и ждущее моего возвращения, тогда я захлопну ставни перед остатками добропорядочности и отдамся во власть первичных инстинктов, продолжающих руководить моим телом, когда я головой вперед кидаюсь в сладостную пропасть греха.

На подушке записка. И никакой Сары.

Записка гласит: «Дорогой Винсент, прости, что заставила тебя сожалеть. Пожалуйста, вспоминай меня с нежностью. Сара».

Прижав записку к груди, я падаю на кровать и считаю плитки на потолке. Этой ночью мне не заснуть.

14

Как и ожидалось, царства грез я так и не достиг. Ночь я провел в ванне, плескаясь без оболочки то в ледяной, то в обжигающе-горячей воде. Каждые полчаса я ковылял в спальню, натягивал облачение на случай проникновения со взломом горничной и предпринимал очередную безуспешную попытку погрузиться в сон. Ленивый бездельник этот песочный человечек. Я его ненавижу.

В восемь часов утра звонит телефон. Это Салли из лос-анджелесского «ТруТел», и она сообщает, что со мной хочет поговорить Тейтельбаум.

— Давай его сюда, — разрешаю я Салли, и он сразу же тут как тут. Похоже, он был там с самого начала.

— Ты уволен! — первое, что вопит он мне в ухо, и мною овладевает нехорошее предчувствие, что оно же окажется и последним.

— Я… о чем, черт возьми, вы говорите?

— Разве не обсудили мы все насчет Ватсона? Не было у нас такой чертовой дискуссии?

— Какие дискуссии?… Вы сказали не крутиться вокруг гибели Эрни, вот и все…

— А ты именно этим и занимаешься! — У меня стакан в руке дрожит от его крика, и поверхность воды начинает рябить. — Ты меня кинул, Рубио, а теперь я тебя выкину.

— Успокойтесь, — демонстративно понижаю я голос. — Я задал несколько вопросов исключительно в перспективах дела Макбрайда…

— Я не один из твоих подозреваемых, Рубио. Тебе меня не одурачить. Мне все известно о твоей маленькой подружке из «Джей amp; Ти»… Мы знаем все, что она сделала.

Гленда? Вот дерьмо — он знает о файлах.

— И мы знаем, что втянул ее ты. Это промышленный шпионаж, это кража со взломом, это переходит всякие границы. И еще это то, что с меня хватит. — Я слышу, как Тейтельбаум топает по комнате, как валятся со стола безделушки, и хотя удивительно, что он вообще оторвал задницу от стула, слышно, как нелегко ему это далось: от натуги он задыхается и пыхтит: — Ты уволен, я закрываю твою кредитную карту, с тобой покончено. Всё.

— Так… что же теперь? — надуваю я губы. — Вы хотите, чтобы я вернулся в Лос-Анджелес?

— Мне наплевать, что ты будешь делать, Рубио, я аннулировал твой обратный билет, так что оставайся в Нью-Йорке, если тебе угодно, у них там в туннелях метро отличное общество бездомных бродяг. Я, разумеется, обзвонил все фирмы в городе, так что единственная работа, которую ты сможешь здесь получить в качестве детектива, — это разыскивать, куда запропастился твой последний чек на социальное пособие.

— Я тут кое-что раскопал, мистер Тейтельбаум, — пускаюсь я в объяснения.