Теперь это была вовсе другая женщина. Когда-то Володя с радостным душевным трепетом ждал от нее все новых и новых указаний, наставлений, просьб и, чего там скрывать, капризов. Теперь, он ощущал это, Алиса готова была повиноваться любому его слову. И это не было стремлением приноровиться к сильной мужской руке, это стало как бы новой сутью Алисы, которая собственно говоря, и является истинной сутью женщины, а все остальное — от лукавого…

— So shall thou feed on Death, that feeds on men, did Death once dead there’s no more dying then, — произнес вдруг Ткаченко заключительные строки сто сорок шестого сонета Шекспира.

Алиса удивленно посмотрела на него.

— Почему ты вспомнил именно это? — спросила она. — «Над смертью властвуй в жизни быстротечной, и смерть умрет, а ты пребудешь вечно».

— Э, нет, — запротестовал Владимир, — на такой перевод я не согласен. Тут недавно купил я в букинистическом томик стихов Владимира Бенедиктова. Они вышли в 1884 году, в Петербурге. Там были и переводы, или подражания, как называет их поэт, сонетов Шекспира.

— Я слышала о переводе Бенедиктова, только не помню этих строк, — отозвалась Алиса.

— «Сам смерть ты объедай — ту смерть, что ест людей, перемоги ее, чтоб не достаться ей», — сказал Ткаченко.

— А что? Совсем неплохо… Тринадцатую строку он перевел просто великолепно, почти дословно. И передал присущий многим сонетам Шекспира «шокинг». Довольно выразительно и метко передал… А вот воссоздать метафористическую тонкость четырнадцатой строки поэту не удалось. Решение у него несколько лобовое.

— Может быть, — согласился Владимир и рассмеялся.

— Чему это ты? — спросила Алиса.

— Я посмотрел на наш стол и подумал, что тут годится и такой вот перевод шекспировских строк: «Отказывая в пище телу, которое является добычей смерти, ты преодолеешь смерть».

— Так это же чистой воды подстрочник, Володя…

— Верно. А теперь вспомни перевод, который ты привела. Какой разный смысл заключен в словах настоящего Шекспира и того, кто так бездарно его исправил…

— Но позволь…

Словом, все было как в старые добрые студенческие времена. Стихи Бернса и Браунинга, Кольриджа и Китса, творчество Свифта и Теккерея. Споры, разногласия, цитирование английской классики, попытки проникнуть в лингвистические тайны чужого языка, сличение его идиом с загадочными поворотами языка родного…

Владимир и Алиса сидели за столиком на полубаке шхуны «Ассоль» и пребывали в особом эйфорическом состоянии, которое присуще молодоженам в медовый месяц. А ведь у них был уже такой месяц, и даже больше — целый год… Но Ткаченко, искренне отдаваясь охватившему его душу чувству, постоянно помнил о мрачном карателе-профессионале и художнике-дилетанте Зюзюке, убийстве радиста, между которыми мнилась ему некая таинственная связь, бессмысленной на первый взгляд шифровке, предстоящей беседе с отцом Ирины Мордвиненко, который пребывал сейчас на борту шхуны… Владимир узнал об этом от боцмана-метра и ждал момента, чтобы под удобным предлогом оставить Алису.

Его выручил облаченный в экзотический пиратский наряд метрдотель.

— Не желаете ли отведать нашу новинку? — спросил он, подойдя к столику, за которым сидели Алиса и майор Ткаченко. — Сегодня подаем гостям впервые… Черный суп из каракатицы! Любимое блюдо спартанцев… Говорят, что его, этот суп, очень уважал-таки сам царь Леонид.

— Почему суп черный? — спросила Алиса.

— Каракатицу варят, не удаляя ее «черного» мешка, — пояснил Владимир.