Один из солдат, заметив это, расхохотался.

— Ишь, ерзают, разбойники!

— Небось, времени немного украсть хотят! — глумливо откликнулся кто-то из толпы.

Один из привязанных опустил взгляд на своего мучителя.

— А ты и родную мать готов повесить! — простонал он, задыхаясь, и Хали увидела, как набухают напряженные мышцы. Обмякнув, несчастный мотнул головой в сторону Иешуа: — Этот-то парень ничего худого не сделал.

Солдат размахнулся и ловким ударом древка перебил говорившему голени. Разбойник обвис и задергался в предсмертных муках. Иешуа обернул к нему лицо.

— Ныне же будешь со мною в раю, — проговорил он негромко, но как-то так получилось, что вся толпа услыхала. Тем, кто не обратил внимания, эти слова тут же повторили остальные.

— Вранье! — хохотнул стражник и, подняв копье, перебил ноги и второму разбойнику. Тот тоже обвис на веревках, корчась в последних судорогах.

Иешуа поднял голову.

— Жажду… — прохрипел он.

Копейщик глянул на него.

— Бедняга пить хочет! Угостим, что ли?

Хали хотела отвернуться — и не могла. Что превратило этих людей в чудовищ? Она поискала взглядом, из чего можно было напоить умирающего.

«Пусть все случится, как должно, Экель, — предупредил Корабль в очередной раз. — Это необходимый урок. Людям необходимо научиться жить».

Толпа начинала расходиться. Спектакль закончился. Хали обнаружила, что стоит в одиночестве обок умирающего и только кучка женщин выжидает по другую его руку… да еще солдаты, караулящие несчастного. Примчался мальчишка с кувшином, сунул тому стражнику, что ломал ноги разбойникам, получил от него монетку, прикусил ее и бросился прочь, даже не глянув на приговоренных.

Солдат намотал тряпицу на копье, полил жидкостью из кувшина и ткнул в губы умирающему. До Хали долетел кислый запах. «Уксус!»

Но Иешуа жадно припал к тряпице, втягивая влагу растрескавшимися окровавленными губами. Когда тряпку отняли, он снова обвис, потеряв сознание.

— Лучше бы ему умереть до заката, — проговорил старик напротив Хали. — Не оставлять же его тут на субботу.

— Легко. — Стражник снял тряпку с копья и примерился, собираясь раздробить Иешуа голени.

В тот же миг померк свет. Землю окутала мгла. Толпа в один голос застонала. Хали подняла глаза — начиналось затмение скрытого облаками солнца.

Из толпы напротив Хали вырвалась девушка, вцепилась в занесенное копье.

— Не надо! — вскричала она. — Оставь! Он уже умирает.

— Что в нем тебе?

Девушка глянула на Иешуа, дернувшегося в предсмертных корчах, потом снова на копейщика. К подругам она стояла спиной, и только Хали видела, как девушка направила руку солдата под складки своего платья, к юной груди.

И в этот момент Иешуа, изогнувшись дугой, крикнул небесам:

— Боже! Боже мой, для чего ты меня оставил?!

Все тело его содрогнулось. Открылись глаза, пронзив Хали Экель насквозь.

— Свершилось, — прохрипел Иешуа.

Он обвис на гвоздях и больше не вздохнул.

Наступившую тишину разорвали стоны плакальщиц. К ним присоединились остальные в толпе, принялись раздирать одежды. Солдат отнял руку от груди девушки.

А Хали стояла, застыв и не сводя взгляда с умершего. Разгорался свет солнца, и леденящий ветер затеребил край рваного платья. Стражники расходились; один из них держал за плечи девушку, остановившую его. Хали отвернулась, не в силах смотреть больше, и двинулась вниз с холма.

«Корабль!» — позвала она на ходу.

«Да, Экель?»

«Сохранились ли сведения об этом в бортовых архивах?»

«Они доступны всякому, кто их затребует.