Фердайнские крестьяне уже успели привыкнуть к такому укладу жизни. Более того, невзирая на шуточки касательно бесконечных зим и чахлых весен, они даже ждали, когда, наконец, наступят холода. В сравнении с бушующей снаружи непогодой тепло и уют жилища ценились особенно высоко. Это было время чтения и раздумий, забвения бренных забот и блаженного отдохновения. Время домашних развлечений, сладких пирогов, чей упоительный аромат, доносящийся с кухни, пропитывал насквозь весь дом, и горячего шоколада, который делался еще слаще, если пьешь его под теплым стеганым одеялом... Когда же начинались оттепели, неизменно сопровождающиеся распутицей и слякотью, жители деревни впадали в меланхолию, невзирая на клятвенные заверения, будто ждут весны как ясна солнышка...

Но любой житель Фердайна, думал Сэндоу, оцепенел бы от ужаса, узрев буйство стихии здесь, на склонах Заоблачного хребта. Примерно через полчаса после того, как он предсказал снегопад, в воздухе заплясали первые снежинки. Поначалу зрелище даже радовало глаз, но вскоре снег повалил валом и стало трудно дышать.

Они разбили лагерь у подножия отвесной скалы, на которую поутру им предстояло подняться. Из вещмешков спешно извлекли куски парусины, и солдаты принялись вбивать в стылую землю колья, на которые предстояло натянуть ткань, дабы укрыться от пронизывающего ветра. Впрочем, даже там, где среди безжалостного камня обнаруживались островки земли, она оказывалась настолько промерзшей, что вбивать в нее колья было нисколько не легче, чем в гранитную скалу. Словом, работенка выдалась не из легких, и горцы бранились на чем свет стоит.

Но даже после того как натянуты были парусиновые полотнища, неугомонный ветер умудрялся проникать под одежду усталых путников, сбившихся в кучу. Ветер свирепствовал, швыряя в лица людей крошечные острые льдинки. Горцы, повернувшись к ветру спинами, жадно ели горячий суп, впивались крепкими зубами в ломти копченой говядины и шумно отхлебывали кофе, а некоторые тайком прикладывались к заветным бутылочкам с ромом и бренди. Разговаривать было не о чем да и ни к чему, и все, за исключением дозорных, забрались в теплые спальные мешки, обмотали головы шерстяными шарфами и потуже стянули капюшоны кожаных курток.

А ветер пел им заунывную колыбельную.

Холод усыплял все чувства.

Вскоре все уже мирно спали.

Рассвело очень рано, и солдаты, проснувшись, приуныли: непогода разыгралась пуще прежнего. Ветер выл и стонал над их головами, словно неприкаянная душа, он забирался за шиворот, сшибал с ног...

Поневоле чудилось, будто ветер и снегопад воевали на стороне ненавистной Орагонии.

Теперь было уже не до того, чтобы пытаться обнаружить орагонских агентов. Теперь самым опасным противником стала стихия. Казалось, войне этой не будет конца и выиграть ее невозможно...

Наутро начался поединок с ледяной стеной высотой восемьсот футов. Обойти ее было никак нельзя — справа от безжалостного исполина простиралась бескрайняя и бездонная пропасть, слева щерилась не менее страшная бездна. Стоило одолеть ледовую стену, и следующие пятьсот футов подъема будут много легче, — все знали это, но никто из горцев не позволял себе всецело положиться на милость судьбы, понимая, что надежды могут во мгновение ока рассыпаться в прах...

Разделившись на маленькие — не более трех-четырех человек — группы, чтобы в случае несчастья уменьшить потери, горцы начали подъем. Девятой по счету группе во время подъема не повезло — коварный порыв ветра невероятной силы сделал свое черное дело. Те, кто был уже на самом верху, изо всех сил уцепились за вбитые в лед якорные крюки, а людей, стоящих у подножия, сшибло с ног, и они кубарем катились по снегу до тех пор, пока не уцепились кто за что попало. Однако тем, кто висел на жалкой веревке футах в трехстах от подножия, пришлось всего хуже...

Горец, шедший вторым в связке, сорвался со скалы и полетел вниз. Тонкая веревка была крепка, однако никто не мог сказать наверняка, сколь долго смогут остальные сражаться с ветром, удерживая вес сорвавшегося товарища.