— Нам и троим вместе будет совсем недурственно, — заявил Мэйс.

— Я подозревал, что вы не захотите коротать эту ночь с кем-либо из ребят, — кивнул Рихтер. — Что ж, будь по-вашему. Надеюсь, мои солдаты в этих “коконах” переночуют более или менее безопасно, ведь в каждую пятерку или шестерку может затесаться пара убийц. Впрочем, даже если они вдвоем окажутся в пятерке, им все равно не сладить с добрыми горцами.

— Вам следует непременно разделить Картье и Барристера, — посоветовал Рихтеру Потрясатель. — И внимательно следите за Фремлином, голубятником.

— Так, стало быть, у вас есть подозрения...

— Никаких подозрений у меня нет, — прервал его Потрясатель. — Просто я вынужден никому не верить.

— Один черт... — пробормотал главнокомандующий.

Затем он направился проверять, как готовятся ко сну его люди. Возле каждой группы он останавливался, перекидывался парой слов с солдатами, порой даже улыбался, а иногда склонялся, осматривая обмороженные щеки и руки. При этом офицер, дружески беседуя с рядовыми, умудрялся не терять достоинства, приличествующего его званию. Подходя к солдату, удрученному и подавленному, Рихтер оставлял его воодушевленным и воспрянувшим духом.

Сам главнокомандующий смертельно устал, вымотался и выглядел ужасно: черты лица заострились, губы сделались серыми. Во взгляде его сквозила смертельная усталость, но губы улыбались, а руки крепко стискивали плечи солдат и протянутые ладони. Рядовые глядели на него с обожанием и искренней заботой. Провожая командира взглядами, горцы ощущали жгучий стыд за то, что позволили себе пасть духом, ведь если он, старик, так браво держится, то им, молодым, унывать — стыд и позор! Подвести старика теперь, когда он провел их через хребет, было бы равносильно святотатству. Главнокомандующий рисковал жизнью наравне с ними, а ведь он уже стар, и силы у него не те, что прежде. Он утомлен, выглядит нездоровым, но сохранил мужество. И солдаты брали себя в руки, усилием воли стряхивая с плеч давящий груз усталости.

— Похоже, он несет непосильное бремя, которое следовало бы распределить между всеми поровну, — сказал Грегор. — С каждым шагом старику все хуже...

— Однако, утешая солдат, он облегчает свою душевную боль, — добавил Потрясатель. — Командир не утратит сил до тех пор, покуда нужен своим ребятам. Он не свалится с ног, даже если тело откажется ему служить...

А ветер продолжал свирепствовать. И вот леденящий холод земли, проникнув сквозь холщовый кокон, потом сквозь спальный мешок, пробрался под одежду полусонного Грегора. Юноша подумал о Потрясателе Сэндоу, о Мэйсе и об их общем будущем. Но мысли о будущем неизбежно пробудили воспоминания о прошлом, и Грегор принялся блуждать по давным-давно пройденным дорогам, словно бесплотный дух, возвращаясь туда, где оставил дорогих его сердцу людей...

Мать его умерла родами, подобно матерям всех Потрясателей. Милое заплаканное лицо ее исказила страшная гримаса боли, которая не изгладилась и после смерти. Единственным на то время горем Грегора было именно то, что он не знал материнской ласки. Уже в самом раннем детстве не по летам развитой мальчик пытался заполнить эту зияющую пустоту в своей жизни, вновь и вновь перечитывая материнский дневник, который вела она день за днем. Тонкие, почти прозрачные странички шелестели, словно крылышки диковинного мотылька, и строчки просвечивали насквозь. Эти странички зачаровывали Грегора так, как сверстников его — первый в их жизни снегопад, красота восхода, волшебные сказки, которые читали им на ночь... Но юный Потрясатель оставил ровесников далеко позади, пережив этот жизненный этап к тому времени, как они только открывали для себя красоты мира.