-  Отпусти его, - примирительно сказал я, но пес не только не отпустил человеческую шею, но в ответ еще и зарычал. Что делать дальше я не знал. Собака явно не хотела подчиняться. Выход был один, оттащить ее силой, но как раз этого я делать не хотел, чтобы самому не быть искусанным. Однако до этого дело не дошло. Когда я опять заговорил с собакой, заметил, как кочевник осторожно шарит рукой по бедру. Пришлось на эту руку наступить и посмотреть, что он такое там ищет. Костяной черенок ножа выглядывал сантиметра на два из специально прорехи в штанине. Пес, скорее всего, почувствовал опасность и оказался умнее и прозорливее меня.

    Все это было невероятно, но времени разбираться, не было. Я степняку помог и сам вытащил его нож. Оружие у него оказалось очень даже приличное, и напоминало афганский кинжал клыч. Узкий, длинный клинок таких ножей имеет толстый прямой обух. Оружие в опытных руках страшное, в тело оно входит легко как в масло. Степняк, когда понял, что лишился оружия, что-то замычал на своем языке. Скорее всего, ругался.

    Что с ним делать дальше я не знал. Убивать было как-то не с руки. Я вообще стараюсь, по возможности избегать насилия. Однако и оставлять такого хищника ни свободе на горе окружающим было глупо. Слишком он любил золотые червонцы, чтобы просто так, без добычи вернуться к себе на родину. Однако посягать на человеческую жизнь, для меня, слишком тухлое дело. Начинает мучить совесть, даже если я чувствую себя правым. Пришлось применить обычную, для таких случаев, двойную мораль.

    -  Ладно, отпусти его, - опять сказал я собаке, и она, вдруг, послушалась, игриво на меня взглянула и соскочила со спины.

    Кочевник, как только почувствовал, что свободен, сразу же поднялся на ноги. Я ждал, что он предпримет. Не мог же он просто так оставить мне свое оружие! К тому же у подобных людей, как правило, с малолетства воспитывалась бесшабашная храбрость и презрение к другим народам. И я не ошибся. Степняк смерил меня скользким, оценивающим взглядом, покосился на собаку, стоявшую в двух-трех шагах от него, и кажется, что-то для себя решил. Я ждал, когда проявится общеизвестное восточное коварство. Теперь он по законам жанра должен был попытаться меня обмануть. Заговорить зубы, усыпить бдительность и ударить в спину. Однако он пошел не стандартным путем, просто протянул руку:

    -  Кул, отдай йсак! - презрительно приказал он.

    Слов я не понял, но догадаться, что он имеет в виду, было несложно. В его интонациях была не просто самоуверенная наглость, в его приказе чувствовалась собственная сила и правота, Так большие начальники разговаривают с подчиненными, даже не предполагая, что их могут ослушаться.

    -  Чего отдать? - переспросил я, удивленный такой самоуверенностью.

    -  Отдай йсак, оружий, - повторил он, с нескрываемым презрением.

    У меня появился шанс не превышая необходимую самооборону, использовать тот самый двойной стандарт, который применяется, когда нужно оправдать собственный неблаговидный поступок. Что я и сделал, сам спровоцировал нападение:

    -  Иди отсюда, пока жив! Ты плохой воин! - в его же презрительной тональности сказал я. Это была явная, прямая провокация. Ни один уважающий себя воин стерпеть такое не сможет. Кочевник мгновенно сгруппировался, напружинился и бросился на меня, пытаясь попасть пальцами в глаза. Я не ожидал именно такой взрывной реакции, но к чему-то подобному был готов и выбросил навстречу руку с его же ножом.

    Теперь я спасал собственную жизнь и имел моральное право на самооборону. Думаю, степняк недооценил меня или переоценил себя.