Жилье Джанет Тейлор ничем не отличалась от квартир других копов, не обремененных семейными узами. Сам Бэнкс изо всех сил старался содержать свой коттедж в чистоте, но подчас это бывало затруднительно, особенно когда он не мог позволить себе пригласить уборщицу и не имел времени на уборку. А если свободное время и появлялось, то домашние хлопоты обычно оказывались последними в перечне запланированных дел. И все‑таки маленькая гостиная, куда они вошли, была достаточно уютной, несмотря на плотный слой пыли на низком столике и переброшенные через спинку кресла футболку и бюстгальтер, кипу журналов и забытые среди них невымытые чайные чашки. Стену украшали три постера старых фильмов с Хамфри Богартом – «Касабланка», «Мальтийский сокол» и «Африканская королева», на каминной доске стояло несколько фотографий, на одной из них Джанет, гордая своей новой униформой, была запечатлена между пожилыми мужчиной и женщиной, которых Бэнкс принял за ее родителей. Несколько растений в горшках, вероятно, уже простились с жизнью: на их потемневших сгорбленных стеблях кое‑где еще торчали увядшие сморщенные листочки. Светился экран стоявшего в углу телевизора, но звук был выключен. Передавали сводку местных новостей; Бэнкс сразу узнал дом Пэйнов и улицу перед ним.

Джанет убрала футболку и бюстгальтер со спинки кресла:

– Садитесь, сэр.

– Включите, пожалуйста, на минутку звук, – попросил Бэнкс. – Кто знает, вдруг сообщат что‑то интересное.

– Конечно.

Джанет включила звук, но ничего, кроме рассказа о состоявшейся ранее пресс‑конференции начальника окружной полиции Хартнелла, они не услышали. Когда выпуск новостей закончился, Джанет, подойдя к телевизору, выключила звук. Ее движения все еще казались замедленными, она не совсем отчетливо произносила слова, и Бэнкс решил, что это остаточное воздействие транквилизаторов, которыми ее напичкали врачи. Или причина вон в той наполовину пустой бутылке джина, стоящей на серванте?

В аэропорту Лидс‑Брэдфорд взлетел самолет, зазвенели стекла, дом затрясся, пришлось пережидать эту какофонию. В маленькой гостиной было жарко, у Бэнкса взмокли лоб и подмышки.

– Поэтому квартира такая дешевая, – пояснила Джанет, когда рев и грохот затихли, сменившись отдаленным гулом. – Да мне, честно говоря, это не сильно мешает. Привыкаешь ко всему. Иногда я сижу здесь, а представляю себя в самолете, который несет меня в какую‑нибудь экзотическую страну. – Она встала и налила в стакан немного джина, а потом добавила «швепса» из стоящей рядом бутылки. – Не хотите выпить, сэр?

– Нет, спасибо. Как вы себя чувствуете?

Джанет, сев на прежнее место, покачала головой:

– Смешно, но я даже и не знаю. Вроде бы я в порядке, но навалилось какое‑то оцепенение, будто отхожу от наркоза – все тело как ватой набито. И еще кажется, будто я сейчас во сне, а завтра утром проснусь – и все будет хорошо. Но ничего уже не будет хорошо, правда?

– Боюсь, что нет, – ответил Бэнкс. – А вот хуже может стать.

Джанет засмеялась:

– Ну спасибо хотя бы за то, что не пичкаете меня утешительной чушью.

Бэнкс улыбнулся:

– Не стоит благодарности. Послушайте, у меня и в мыслях нет вас допрашивать, но мне необходимо знать, что произошло в доме Пэйнов. Можете говорить об этом?

– Конечно.

Бэнкс обратил внимание на язык ее тела и жестов, на то, как она, скрестив руки, пытается ими закрыться, и решил, что Джанет говорит неправду – сейчас не время для такого разговора. И все же он должен заставить ее обо всем рассказать.

– Знаете, я чувствую себя преступницей, – призналась она.

– С чего бы это?

– С того, как меня осматривал врач, как упаковывали мою одежду, как делали соскобы из‑под ногтей.