Профессиональный вор, — напомнила я себе, прижимая к себе сумку, чтобы убедиться: она все еще в моем владении. Как я могла быть так слепа? Но я знала, что эта слепота родилась у меня из потребности этого чертова признания, которое мне нужно было почти так же мучительно, как Айви нужна кровь. Не так уж мы с ней различны, как это кажется, если заглянуть в корень.

Нервы у меня задергались, лишь когда Ник перестал быть мне виден. Я повернулась к Айви, по ее глазам следя за его проходом через бар.

Умеет, — прокомментировала Айви, потягивая сок. — Одри его не распознала, пока он не поздоровался.

Вервольфы его не учуяли? — спросила я, и она покачала головой.

Питер скрипнул зубами, и я порадовалась, что у него была возможность нормально попрощаться с Одри. Он хороший человек, и это несправедливо. Может быть, он сумеет сохранить память о страдании и сочувствии, когда станет нежитью, но вряд ли. Так не бывает.

Айви побарабанила пальцами по столу, Дженкс вздохнул.

— Они ушли, — сказала Айви.

Осталось только дождаться звонка Ника, что он на месте. Птичка.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Вот как оно — чувствовать себя убийцей, — подумала я, сильнее хватаясь за баранку Никова грузовичка и щурясь от солнца в глаза. Я тряслась, повела, дергалась и хотела сблевать. О, да. Вот теперь понятно, что такое восторг убийства.

Слева от меня в Никовых джинсах и плаще сидел Питер, глядя на проплывающие улицы. Мы приближались к мосту; на бампер я поместила один из гасящих инерцию амулетов Ника. Левой рукой Питер прижимал обезвреженную статую, измазанную кровью де Лавиня. Правая рука, немного меньше на вид, чем рука Ника, лежала на дверной ручке — наверняка нервное, он ведь не знает, что эта дверь вечно распахивается на каждой рытвине.

Грузовичок у Ника был старенький, громыхал железом при любом сотрясении и трясло в нем жутко. Зато тормоза великолепные, а с азотом в моторе скорость он выдавал поразительную — как раз то, что нужно уважающему себя вору.

Мы молча перетерпели толкучку у моста, я смотрела то на Айви с Дженксом позади нас, то на машины впереди — так же, как и мы, всеми правдами и неправдами пытающиеся пролезть на мост. Это Айви предложила устроить аварию на мосту. На ветру нюх у вервольфов будет хуже, а к пострадавшим здесь не удастся вызвать медпомощь на вертолете, да и вообще все будет медленней. Но главное — нам нужно было несколько миль дороги без обочин, чтобы вервольфы поменьше совали носы после аварии. Пятимильный мост нам их давал, как и прекрасную возможность врезаться во встречную машину. Лучше всего это проделать на самой середине, но и милей раньше, милей позже — тоже сойдет.

Я глянула в зеркало, но вид Айви и Дженкса в Кистеновом «корвете» утешения не принес, хоть они и служили буфером между нами и теми вервольфами из бара.

— Ремень застегни, — сказала я, думая, что это не умнее, чем тащить седло, когда ищешь удравшую из сгоревшей конюшни лошадь. Но не хотелось, чтобы нас остановили за не пристегнутый ремень и все рухнуло, если копы допрут, что свежепокрашенный грузовичок Ника — тот самый, который вчера скрылся с места происшествия.

Ремень громко щелкнул. В нас с Питером должна въехать фура. Какая разница, будет у Питера ремень застегнут или нет?

О, Господи. Что же я творю?

На светофоре наконец загорелся зеленый, и мы въехали на мост, направляясь к Сент-Игнасу на ту сторону пролива. Живот свело, я вцепилась в баранку. На мосту был полный бардак. Две правые полосы перекрыты, и движение в обе стороны идет полевым. Посреди дороги стоят громадные машины и здоровенные прожектора, превращающие подступающую ночь в яркий день для бедолаг-рабочих, вкалывавших изо всех сил, чтобы успеть до туристского сезона.